Не так ослепительно красивы, хотя тоже неясно, достоверны ли свидетельства о том, что, — рассказывает А. Ежевский, коллега П., — «очень любил Дмитрий Степанович бывать на концертах Кубанского и Оренбургского народных хоров»[2351], покровительствовал А. Софронову, — как вспоминал А. Турков[2352], «действительно, — по утверждению Н. Молевой, — отстаивал в Политбюро интересы русской партии»[2353], и даже, в Сети можно и такое встретить, уже будучи сосланным на посольскую должность в Японию, якобы добился публикации в журнале «Наш современник» (1979. № 4–7) рискованного романа В. Пикуля «У последней черты».
Впрочем, если убрать совсем уже очевидные фейки, сама повторяемость намеков на близость товарища П. к русопятам подводит к мысли, что И. Шевцов, может быть, не во всем лгал, называя П. своим близким другом:
Он сам позвонил мне после разгромных рецензий на «Тлю», пригласил к себе в Кремль (он был первым заместителем Председателя Совета министров, и кабинет у него был в Кремле). Я приехал, он обнял меня и говорит: «Великолепный роман вы написали». Подружились мы. Я стал бывать у него в Кремле дважды в неделю — просто разговаривали, спорили.
И до того, знаете ли, доспорились, что, — продолжает И. Шевцов, —
потом Брежнев (не в последнюю очередь из-за дружбы со мной) Полянского вначале перевел в министры сельского хозяйства, затем отправил послом в Японию, а после в Норвегию, а потом и вовсе — на пенсию в шестьдесят с чем-то лет. Встретились мы, когда он из Осло вернулся, и говорит мне Полянский: «Ну что, Иван, прав ты был: тля победила»[2354].
Как бы то ни было, личные симпатии товарища П. большой пользы не принесли, кажется, ни И. Шевцову, ни тем, кого принято было объединять в некую «русскую партию», а про его след в оттепельной культуре говорить вообще смешно. Зачем же говорим?
Затем, что в те дни именно такого рода слухи о сиятельных вкусах муссировались в учрежденческих курилках и на литераторских кухнях, именно на их основании гадали, «кто на кого выходит», «кто за кем стоит» и «чего от них еще ожидать», а фольклор — тоже, как известно, часть культуры, и немаловажная.
Мыслитель — такой специальности в Общероссийском классификаторе профессий и должностей, конечно, нет. И быть не может. Но П. по-другому не назовешь. Он, в строгом смысле этих слов, не историк, не философ, не педагог, а именно мыслитель, и его школьное сочинение на тему «Кем быть?» провидчески заканчивалось словами: «Я хочу быть самим собой»[2355].
После учебы на литфаке ИФЛИ (1940) один год преподавания в Тульском пединституте. А дальше война, во время которой П. кем только не был: ополченец, рядовой пехотинец, литсотрудник дивизионной газеты, батальонный комсорг и парторг, снова журналист в дивизионке «Знамя Победы». Дослужился до лейтенантских звездочек, был дважды ранен, награжден медалями, орденами Красной Звезды и Отечественной войны 2-й степени. Осенью 1942-го даже вступил в партию, откуда, впрочем, в декабре 1945-го его изгнали — за антисоветские настроения и за то, в частности, что в прошении о демобилизации он позволил себе признаться, что от фадеевской «Молодой гвардии» его тошнит[2356].
В партию П. больше уже не возвращался. Уволившись из армии, работал техником в тресте «Союзэнергомонтаж», корректором, продавцом в Книжной лавке писателей, в «Союзпечати». Должности совсем уже вроде малозаметные, но карающее око и тут его углядело. Так что 30 октября 1949 года П. был арестован и брошен в Каргопольлаг, где — вот они, парадоксы эволюции истинного мыслителя, — впервые почувствовал себя «духовно свободным, без цепей страха»[2357], ибо, — вспоминает П. в автобиографических «Записках гадкого утенка», — «стихия живого философского спора возникла для меня только в лагере, в разговорах с другими з/к, сидевшими по ст. 58–10, за болтовню»[2358].
Выйдя на свободу в 1953-м, П. три года отработал учителем в кубанской станице Шкуринская, а после реабилитации в 1956-м вернулся в Москву, где стал библиографом в отделе стран Азии и Африки в ИНИОН АН СССР.
