Товарищи по поколению, которое назвали «поколением сорокового года», уже вовсю печатались, а он будто медлил, так что лишь первая книга «Ближние страны» (1958), подборка стихов и поэма «Чайная» в альманахе «Тарусские страницы» (Калуга, 1961) открыли читателям нового поэта. Это была, конечно, еще не слава, всего лишь, — как съязвил друг и соперник Б. Слуцкий, — «широкая известность в узких кругах», но С. принимают в Союз писателей (1958), его литературные отношения и связи ширятся, в число собеседников входят М. Светлов, В. Некрасов, В. Шаламов, М. Петровых, Л. и Р. Копелевы, Н. Любимов, И. Бродский, Л. Чуковская, и — это принципиально важно — его одаряет благосклонностью А. Ахматова, заметившая в одном из частных разговоров, что «поэзия 60-х годов — это Тарковский и Самойлов»[2490].
Сам он, судя по дневниковым записям, еще долго будет в себе не уверен: «От природы я мало талантлив. Моя поэзия — работа ума и характера» (10 октября 1962 года); «Как мало у меня осталось сил, как жесток, неартистичен мой стих, как коротко дыхание» (7 февраля 1964 года)…[2491] Однако стихи, составившие сборник «Второй перевал» (1963), и журнальные публикации, среди которых, безусловно, выделяется разошедшаяся на цитаты баллада «Пестель, поэт и Анна» (Москва. 1966. № 5), это уже стихи, по пастернаковской формуле, «артиста в силе», и артиста признанного.
Жизнь шла ровно: пирушки, но, впрочем, и ответственные разговоры с многочисленными друзьями, недолгосрочные романы, в том числе с «рыжей принцессой» С. Аллилуевой, дочерью Сталина, поездки в Грузию и Прибалтику, со временем в ближнее зарубежье и работа, работа, еще раз работа.
Всегда вроде бы тяготевший к сибаритству, больше всего на свете, кажется, мечтавший «лечь на диван и прислушаться к тому, что происходит в тебе»[2492], С. на самом деле был, что называется, трудоголиком: помимо лирики, поэм, драматургических опытов, прозы, это еще стихи и стихотворные пьесы для детей, труды по стиховедению, сложившиеся в «Книгу о русской рифме» (1973, 1982), а к разросшемуся списку переводов поэзии «ближних стран» прибавились «Двенадцатая ночь» Шекспира, трагедия Альфьери «Саул», «Пьяный корабль» Рембо (впервые, кстати сказать, им переведенный в октябре 1941-го), испанские романсеро, стихи Лорки, иное многое.
Общественная активность в круг его приоритетов не входила. От присутствия на избиении Б. Пастернака в Доме кино 30 октября 1958 года С. уклонился[2493]. Вел только с В. Звягинцевой и М. Петровых семинар молодых переводчиков. Но и речи не могло идти о том, чтобы участвовать в пленумах, декадах, иных казенных мероприятиях, как, впрочем, и в протестных акциях. За границу свои стихи С. не отдавал сознательно, еще 9 ноября 1960 года сделав в дневнике многозначительную запись:
Вознесенский сказал мне, что английский журналист Маршак опубликовал в Лондоне мои стихи. Какова мораль западного журналиста! Они не понимают, что мы не желаем ссориться с родиной. Все, что нам не нравится, — внутреннее дело. И никому не дозволено в это вмешиваться![2494]
Можно, конечно, допустить, что эти фразы появились в дневнике для всевидящего глаза непрошеных контролеров. Но и к коллективным письмам по инстанциям С. относился скептически, видел в них «всего лишь скромный список „фронды“», «наивный и несерьезный метод распространения взглядов»[2495]. Хотя скепсис скепсисом, а честь дороже, так что ходатайство о помиловании А. Синявского и Ю. Даниэля он весной 1966 года все-таки подписал — и в наказание «из-за пристрастия к эпистолярному жанру»[2496] в Прагу для получения премии «За выдающиеся переводы чешской поэзии и пропаганду чешской культуры» его не пустили, хотя в следующем 1967 году все-таки пустили. В 1968-м С. подписал письма в защиту А. Гинзбурга и Ю. Галанскова — и уже подготовленные к печати «Дни» отбросили на 1970-й, а набор первого маленького однотомника «Равноденствие» рассыпали, и он в другом составе и с другой вступительной статьей появился только в 1972 году.
Да и дальше — С. открыто встречался с А. Сахаровым, дружил с А. Якобсоном и семьей Копелевых, переписывался с Л. Чуковской, был своим в кругу правозащитников. И они — как, простите эту аналогию, декабристы от Пушкина — ждали от него не участия в опасных акциях, а стихов, слава Богу, не убывавших: книги «Волна и камень» (1974), «Весть» (1978), «Залив» (1981), «Времена: Книга поэм» (1983), «Голоса за холмами» (Таллин, 1985), «Горсть» (1989), «Беатриче» (Таллин, 1989), первое большое «Избранное» в 1980-м, двухтомник в 1989 году.
