Жизнь, свернув за очередной перевал, после 1976 года разделилась на Москву и Пярну — подле бледного моря, куда так влекло россиян. Так что и давняя мечта С., нашедшего душевный покой в браке с Г. Медведевой, вроде бы сбылась: «Я, в сущности, рожден, чтобы сидеть во главе большого стола с веселой хозяйкой, множеством детей и добрых друзей»[2497]. Однако и на старости лет называть его «олимпийцем», сравнивать, предположим, с Гёте было бы в высшей степени рискованно. Злоба дня, исподволь пропитывавшая стих, оседала в наполненных тревожными размышлениями письмах, «Поденных записях» и «Памятных записках», передавалась всем, кому посчастливилось разговаривать с поэтом в эти годы.
Он и умер за сценой — в Таллинском драматическом театре через несколько минут после своего выступления на вечере, посвященном 100-летию Б. Пастернака. И покоится в далекой теперь от нас Эстонии на Лесном кладбище Пярну.
Соч.: Стихотворения. СПб.: Академический проект, 2006 (Новая Библиотека поэта); Поэмы. М.: Время, 2005; Счастье ремесла. М.: Время, 2009, 2010, 2013, 2020; Над балаганом небо: Поэзия и театр. М.: Текст, 2015; Конь о шести ногах: Стихи и пьесы для детей. М.: Октопус, 2008; Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995; То же. М.: Время, 2014; То же. М.: ПрозаиК, 2020; Книга о русской рифме. М.: Время, 2005; В кругу себя. М.; Вильнюс: Весть-ВИМО, 1993; То же. М.: ПрозаиК, 2010, 2020; Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002; Ранний Самойлов. М.: Время, 2020;
Лит.:
Сколько-нибудь регулярного образования этот родившийся на Алтае сын сапожника и белошвейки[2499] не получил. Его университетами явились раннее бессистемное чтение[2500], студия Евгения Кропивницкого при районном Доме пионеров и прогулки с Учителем по окрестностям дальнего предместья столицы[2501]. Отсюда он в 1948-м был призван в армейский стройбат на секретном объекте Свердловск-4 и сюда же в 1952-м вернулся, став вместе с О. Рабиным, И. Холиным и Л. Кропивницким одним из зачинателей так называемой «Лианозовской школы».
Кроме установки на искренность в передаче авторских переживаний, никакого стилевого единства ни у поэтов, ни у художников этой школы не предусматривалось, но и вражды между, предположим, «барачным» аскетизмом И. Холина и яркой «барочной» игрой С. в слова не было тоже. Торжествовал принцип мирного и, более того, взаимообогащающего сосуществования различных эстетик, что и привлекало в Лианозово единомышленников, старших мастеров, а со временем и зарубежных дипломатов, журналистов и коллекционеров.
Надо сказать, что открытые миру лианозовцы и сами охотно вступали в контакт, отчего иной раз случалась даже практическая польза. Вот С., «крайний, — по его самоаттестации, — индивидуалист»[2502]. Однако, познакомившись с Л. Тоомом, он, как и И. Холин, в 1959 году охотно взялся за переводы для готовившегося в «Библиотеке поэта» тома «Эстонские поэты XIX века» (1961). Дебют? Конечно, но двойной, так как в том же 1959 году А. Гинзбург включил подборку С. в первый выпуск неподцензурного журнала «Синтаксис». И вольное плавание в самиздате оказалась привлекательнее, чем соблазн официальных успехов.
Жить, впрочем, было как-то надо. Работа нормировщиком в скульптурном комбинате (1953–1960) окончательно обрыдла. Выручил Б. Слуцкий: «однажды, — вспоминает С., — уставя в грудь мою палец, он произнес: „вы, Генрих, формалист, поэтому должны отлично писать стихи для детей“. И тут же отвел меня к своему другу Юрию Тимофееву — главному редактору издательства „Детский мир“»[2503].
