зафрахтовали пароход и отправились с цыганами, оркестром и фейерверком вниз по Волге. Днем, когда корабль шел, отдыхали. А вечером приставали к какой-нибудь пристани и начиналось пиршество, на которое сбегались жители прибрежных деревень. На дворе был август, шла уборочная страда. А люди бросали трактора, комбайны, жатки и мчались к писательскому пароходу, проводили тут всю ночь и на следующий день у них не было сил выйти в поле. До работы ли тут после фейерверка, плясок и песен?! Местные власти стали возмущаться. Сообщили Сталину, что московские писатели срывают уборочную. Вождь повелел снять их с парохода, доставить в Москву и на заседании секретариата Союза писателей разобраться с разгулявшимися лауреатами. Так и поступили[2603].
Обойдясь, впрочем, устными выговорами. Так что, одним словом, жить бы вот так вот и жить. Но Сталин умер, и его любимцев стали потихоньку сдвигать с ключевых позиций. Они попытались сопротивляться, и — как 16 октября 1953 года руководители Отдела культуры и науки ЦК доложили М. А. Суслову, — С. обратился в инстанции с предупреждением, что вот-вот «всю „власть“ в Союзе писателей заберет в свои руки К. Симонов, известный своим пристрастием к группе писателей одной национальности»[2604].
Засилье «одной национальности» и дальше виделось С. причиной как его личных творческих неудач, так и того, что советская литература сбилась с верного курса. Он пишет письма Е. А. Фурцевой в Московский горком партии (12 мая 1956 года), обращается в Президиум ЦК КПСС (5 сентября 1956 года). И все с одним и тем же: идет-де планомерная травля Н. Грибачева, А. Софронова, Вас. Смирнова, Ф. Панферова, С. Бабаевского («с некоторых пор его сделали „козлом отпущения“»), М. Бубеннова («этот автор сидит в лесу, как загнанный. Он вообще не знает, как ему жить»). Да и самого С. травят тоже («мое политическое лицо безупречно», и «мне не понятно, почему же меня должны так „шпынять“ в моей стране»). И корень зла, повторимся, ему известен:
<…> Нельзя согласиться и считать нормальным и политически правильным, когда писатели русской национальности в центре Российской Федерации ни в Союзе, ни в парторганизации не составляют большинства. <…> Ненормальность этого положения усугубляется еще и тем, что за последние годы пополнение Союза писателей за счет молодых литераторов идет так, как будто бы среди русского народа иссякли все проблески таланта[2605].
Возможно, появляйся у С. новые яркие произведения, к его жалобам и пеням в эти и в более поздние годы прислушивались бы повнимательнее. Однако ему как-то все время не писалось, и ни детская повесть «Приключения Айвама», ни рассказы, сказки, очерки, собранные в книги «Жизнь во льдах» и «Угрюм-Север», сравнения с «Алитетом» не выдерживали. Так что он один и удерживал на плаву имя «советского Фенимора Купера» — вплоть до самого конца советской же власти.
А с ее уходом и это имя ушло из памяти литературы.
Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1970; Алитет уходит в горы: Роман. М.: Правда, 1988.
Я, —
