По случаю очередной годовщины Победы вышел, правда, сразу в двух издательствах «Нагрудный знак OST». Но «Семеро в одном доме» так и не появлялись в печати после 1989 года. Только и осталось что мемориальная доска на доме, где жил С., и надпись, выбитая на его надгробном камне: «Прости за то, что мы не понимали, как труден, как одинок путь к твоей высоте».
Соч.: Семеро в одном доме: Повесть. Ростов-н/Д., 1989; Что истинно в литературе: Литературная критика. Письма. Рабочие заметки. Ростов-н/Д., 2005; Из рабочих записок. Таганрог, 2010; Нагрудный знак «OST». М., 2015; То же. СПб., 2015.
Лит.:
В историю литературы С. вошел всего несколькими фразами, да и то сочиненными не им самим.
Там ведь вот как совпало: 27 октября 1958 года Б. Пастернака исключили из Союза писателей, а на 29-е во Дворце спорта «Лужники» уже назначили торжественный пленум ЦК ВЛКСМ, посвященный 40-летию комсомола. И… То ли Хрущев действительно был тогда готов изгнать нобелевского лауреата из страны, то ли просто решил его припугнуть, но С., в ту пору первого секретаря ЦК ВЛКСМ, вместе с главным редактором «Комсомольской правды» (и хрущевским зятем) А. Аджубеем вызвали пред ясные очи.
В кабинете у Хрущева, — вспоминает С., — уже сидел Суслов.
Никита Сергеевич, обращаясь ко мне, спрашивает:
— Завтра ты с докладом на пленуме комсомола выступаешь?
— Да, я.
— А не мог бы ты в докладе «выдать» Пастернаку, как надо?
<…> Вот мы надиктуем сейчас с Михаилом Александровичем[2593] странички две-три, потом вы с Алешей посмотрите, с Сусловым согласуете, и действуй.
Хрущев вызвал стенографистку и начал диктовать. Тут были любимые им словечки: и «паршивая овца», и «свинья, которая не гадит там, где ест или спит»[2594] и пр. Типично хрущевский, нарочито грубый, бесцеремонный окрик, выпирающий из текста доклада, нарушающий общий его тон.
Когда он продиктовал слова о том, что, мол, «те, кто воздухом Запада хотят подышать, пусть убираются, правительство возражать не будет», я взмолился:
— Никита Сергеевич, я же не правительство!
— Не беспокойся! Мы будем сидеть в президиуме и в этом месте тебе поаплодируем. Люди поймут[2595].
И все действительно прошло, как должно: С. отбарабанил чужой текст, ему похлопали, Пастернака, и вместе с ним всю страну, напугали. Поэтому имеет ли значение, что роман «Доктор Живаго» С., «как и все присутствовавшие в зале, тогда еще не читал»?[2596] Человек с непроясненным образованием, С. скорее всего вообще не читал ничего «художественного», во всяком случае, в отличие от своего преемника С. Павлова, больше о литературе он никогда публично не высказывался.
Всего лишь делал карьеру, и о первых ее этапах сказать особенно нечего. Разве лишь упомянуть, что в армию С. не призывался и на фронте не был, хотя до звания генерал-полковника все-таки дослужился. Но это уже потом, в 1961–1967 годах, когда возглавлял Комитет государственной безопасности.
О том, как ему работалось в этой должности, С. оставил пространные воспоминания, неизменно подчеркивая: «В конце пятидесятых — первой половине шестидесятых годов Шелепину, а потом и мне удалось изменить образ КГБ. Он перестал быть „домом ужасов“»[2597].
С этими словами мало кто из современников С. согласится. Хотя действительно, — продолжим цитату, —
