Словом, —
Редакции разрешили допечатать к обычному тиражу — дело неслыханное — 25 тысяч экземпляров. В ближайшие дни после выхода номера заседал многолюдный, с приглашением гостей, как тогда полагалось, Пленум ЦК[2724]. В киосках, расположенных в кулуарах, было продано свыше 2 тысяч экземпляров 11-го номера. Вернувшись с Пленума, Твардовский рассказывал, как заколотилось у него сердце, когда в разных концах зала замелькали голубенькие книжки журнала[2725].
Стремясь ковать железо, пока горячо, Твардовский передает отрывок из «Случая на станции Кречетовка» в «Правду» (23 декабря 1962 года)[2726], ставит этот рассказ вместе с «Матрениным двором» в первый номер журнала за 1963 год, готовит публикацию рассказа «Для пользы дела» в июльском номере, печатает подборку читательских откликов в октябрьском, а в декабре выдвигает «Ивана Денисовича» на соискание Ленинской премии.
Все, как мы видим, необыкновенно прекрасно: С. в обход стандартной процедуры принимают в Союз писателей, повесть дуплетом выпускают в «Советском писателе» и «Роман-газете», «Ленфильм» намеревается ставить «Случай на станции Кречетовка», а театр «Современник» — пьесу «Республика труда», «облегченную» до «Оленя и Шалашовки». И сам С. вроде бы ведет себя как человек, мечтающий, — по словам В. Лакшина, — «„врасти“ в советскую литературу и общественную жизнь»: знакомится не только с А. Ахматовой, что произошло еще до публикации «Ивана Денисовича», но и с самим Хрущевым, с М. Шолоховым, шлет в Вешенскую почтительное письмо автору «Тихого Дона»[2727], просит Д. Шостаковича свести его с Е. Евтушенко[2728]. И кто знает, — продолжает В. Лакшин, — «займи руководство лично к нему более лояльную позицию, не помешай оно получить ему в 1964 году Ленинскую премию, дай напечатать на родине „Раковый корпус“ и „В круге первом“ — и Солженицына мы видели бы сегодня иным»[2729].
Все возможно. Однако жалует царь, но не жалует псарь, и «псари» из ЦК, КГБ и, конечно же, СП с самого начала увидели в недавнем зэке, по меньшей мере, чужака. Это во-первых. А во-вторых, и «царь» от него почти сразу же отступился[2730]: уже 25 апреля 1963 года на заседании Президиума ЦК назвал «Матренин двор» «дрянной книгой» и обвинил С. в том, что он пока-де «не писатель, а едок», мечтающий о кормушке, а «кормушка — Союз писателей»[2731].
И, почуяв слабину, «псари» сорвались: «масляному, — как говорит С., — Кожевникову поручили попробовать, насколько прочно меня защищает трон»[2732] — и еще 2 марта в «Литературной газете» появляется «круглообкатанная», но кусачая статья «Товарищи в борьбе», в конце марта по рассказам С. на пленуме правления СП СССР проходится главный редактор журнала «Дон» М. Соколов, а Н. Сергованцев в апрельском номере «Октября» покушается уже и на высочайше одобренного «Ивана Денисовича».
Какая уж тут Ленинская премия, если и сборник рассказов не дают выпустить книжным изданием!.. Твардовский взбешен и сокрушен, а С., сообщивший как-то А. Ахматовой, что у него «крепкие нервы»[2733], спокоен: «говорит о премии: „Присудят — хорошо. Не присудят — тоже хорошо, но в другом смысле. Я и так, и так в выигрыше“»[2734].
Он уже весь во власти своей миссии, понятой как горделиво одинокое противостояние режиму. И слово одинокое можно выделить, так как С. ни тогда, ни позже действительно не числил себя в каком бы то ни было общем ряду. В резоны «Нового мира» не входил, чужую помощь принимал как само собой разумеющееся, но сам поддерживать других не спешил: и В. Шаламову толком не помог с публикациями[2735], и письмо в защиту И. Бродского не подписал[2736], и вообще, — как часто утверждают, — сражался только за себя и только за свои книги.
