Этот стиль поведения позднее назовут инструментальной этикой, обвинят С. в предельном эгоцентризме и увидят, как прав был К. Паустовский, вскоре после публикации «Ивана Денисовича» заметивший в разговоре с К. Чуковским, что С. — «враг интеллигенции»[2737]. Но это позднее, а все 1960-е годы, вплоть до высылки, эти самые интеллигенты будут видеть в С. своего лидера, ледокол, проламывающий вечную мерзлоту, а «Архипелаг ГУЛАГ», написанный еще в пору Оттепели, и ныне воспринимается как главный обвинительный документ сталинской эпохе.
И не вина разобщенной, как обычно, интеллигенции в том, что сплотившиеся «псари» режима, благословляемые верховной властью, окажутся сильнее. Запускаются слухи о том, что С. «был полицаем, сидел в немецком лагере» и что он вообще «еврей — настоящая фамилия Солженицер»[2738]. Разуверившийся в возможностях Твардовского, С. предлагает свои произведения другим изданиям — и всюду отказ. После статьи «Не обычай дёгтем щи белить, на то сметана» (Литературная газета, 4 ноября 1965 года) и рассказа «Захар-Калита» (Новый мир. 1966. № 1) доступ С. в советскую печать перекрыт окончательно. «Этюды и крохотные рассказы» проникают в эмигрантские «Грани» (1964. № 56). Пока еще без ведома автора, но, — вспоминает писатель, — «в том же октябре с замиранием сердца (и удачно) я отправил „Круг первый“ на Запад[2739]. Стало намного легче. Теперь хоть расстреливайте!»[2740]
И его стали расстреливать — слежка, конфискация архива, поток докладных записок председателя КГБ В. Семичастного и Генерального прокурора Р. Руденко, адресованные в ЦК доносительные отзывы А. Суркова, К. Симонова, других литературных вельмож[2741], и, наконец, первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш. Рашидов (тоже, кстати сказать, романист), опережая всех, шлет на Старую площадь просьбу «определить для Солженицына меру наказания».
Не сразу, совсем не сразу, но эта мера будет найдена: 4 ноября 1969 года С. исключат из Союза писателей, а 13 февраля 1974 года лауреата Нобелевской премии (1970) под конвоем вышлют из Советского Союза. Его бой с коммунистическим режимом перейдет в заочную фазу и одна за другой начнутся его попытки дирижировать, с ленинской крутизной управлять «теченьем мыслей» как в родной стране, так и в эмигрантской среде.
Но об этом, кажется, и так все знают.
Соч.: Собр. соч.: В 30 т. М.: Время, 2007–, т. 1–16, 18–19, 26–29; Публицистика: В 3 т. Ярославль: Верхне-Волжское изд-во, 1995–1997; Россия в обвале. М.: Русский путь, 1998.
Лит.: Кремлевский самосуд: Секретные материалы Политбюро о писателе Солженицыне. М.: Родина, 1994; Слово пробивает себе дорогу: Сб. статей и документов об А. И. Солженицыне. М.: Русский путь, 1998;
С. учился в Тульском, затем в Тамбовском (1947–1949) суворовских училищах и в составе сводного полка суворовцев даже принял участие в Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года. Сведений о его дальнейшем прохождении службы у нас нет. Известно лишь, что он закончил Московскую академию внешней торговли и аспирантуру МГИМО, а в 1961 году заступил на работу в Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати, где за 30 лет прошел путь от рядового цензора до начальника управления по контролю общественно-политической и художественной литературы, то есть главного надсмотрщика над советскими писателями, издателями и журналистами.
По статусу главным был, разумеется, не он, а долголетний (1957–1963, 1966–1986) начальник Главлита П. К. Романов, однако, — процитируем А. Кондратовича, —
работники Главлита рассказывали мне, что Паша (так его заглазно называют) никогда не читал представляемых в его учреждение произведений. Даже тех, по которым он должен выносить решение. Как же он принимает это решение? А очень просто. Спрашивает мнение своих подчиненных и особенно прощупывает, как относятся к этому произведению в ЦК, в отделе культуры, а лучше в агитпропе. Вот и все. И ему ясно, как самому относиться[2742].
