Невелика разница? Возможно, но современники эту разницу чувствовали, и А. Гладков вспоминает, что, прочитав эту статью, он «вздохнул облегченно: при всей недобросовестности и тупости в ней не было окончательного „отлучения“. Стало ясно, что на этот раз вопрос об исключении Пастернака из ССП не будет поставлен»[2804]. Чувствовали современники и то, что, — сошлемся на К. Симонова, — «Сурков глубоко, органически презирал и ненавидел и антисемитизм как явление, и антисемитов как его персональных носителей». И, — рассказывает А. Турков, —
не забыть, как в самый разгар пресловутого «дела врачей» <…> Алексей Александрович вдруг горько и гневно сказал мне (отнюдь не близкому ему человеку): «У меня иногда создается впечатление, что я живу на территории, оккупированной Геббельсом!»[2805].
Литературные черносотенцы, старавшиеся «все выше поднять грязную и попахивающую кровью волну»[2806], отвечали С. такой же ненавистью, напоминая, кому положено, что всему причиной «жена еврейка, Софья Кревс — она несет его как на крыльях, от нее и слава поэта, и гонорары, и должности»[2807]. И трудно гадать, как развернулись бы события в Союзе писателей, но Сталин умер, и его преемники предпочли служак палачам или, если угодно, правоверных коммунистов-интернационалистов чересчур уж инициативным охотнорядцам.
Так что рвущихся к власти А. Софронова, Н. Грибачева, М. Бубеннова и им подобных от власти оттеснили, а замаранного в репрессиях, да к тому же еще и сильно пьющего А. Фадеева сменили на С., ставшего по должности и депутатом Верховного Совета, и сначала членом Центральной ревизионной комиссии (1952–1956), затем кандидатом в члены ЦК КПСС (1956–1966). И вел он себя в роли руководителя всесоюзной писательской организации (1954–1959) по-прежнему, то есть неукоснительно выполнял все, что велено, строго придерживался в речах того, что А. Твардовский назвал «языком богослужения», но старался, сколько возможно, держаться за сценой и беречься от совсем уж погромных выступлений и рискованных ситуаций.
Вот громят, например, 5–8 марта 1957 года писатели роман «Не хлебом единым» и альманах «Литературная Москва», и оказывается, — по словам В. Каверина, — что «работой пленума руководил прятавшийся где-то за сценой (и так и не появившийся в зале) А. Сурков. Без сомнения, именно он определил все дальнейшее направление дискуссии»[2808].
И на заседании секретариата, где Пастернака исключали из СП СССР, и на писательском собрании, где его гневно обличали, С., возглавлявшего, напомним, этот Союз, тоже не было — находился, как сказано в докладной записке Отдела культуры ЦК, — «на лечении в санатории»[2809].
Предусмотрительно уклонился он и от участия в судьбе повести «Один день Ивана Денисовича»: «<…> держал рукопись две недели, да так ничего путного и не сказал», — записывает В. Лакшин слова А. Твардовского[2810].
Братья-писатели, называя С. «гиеной в сиропе», его не любили — в равной мере и мракобесные, и фрондирующие. В лучшем случае припечатывали, как М. Светлов: «Сурков — человек порядочный: делая вам гадости, он не испытывает от этого удовольствия». Еще чаще, как Л. Лунгина, отзывались безо всякого снисхождения: «Это был злой, хитрый, опасный человек, типичный аппаратчик». А между тем С. и добрые дела стремился творить, с 1946 года взяв, например, опеку над А. Ахматовой[2811] — составлял ее книжки, пробивал их в печать, снабжая собственными предисловиями, которые… Которые Анну Андреевну приводили в бешенство, но без которых эти книжки точно не вышли бы.
И как знать, какая чаша весов в итоге перевесит: та, на которой две Сталинские премии (1946, 1950), звезда Героя Социалистического Труда (1969), ворох орденов и званий, или та, где превосходная «Краткая литературная энциклопедия», выходившая под его редакцией (1962–1978), и его неудавшиеся, впрочем, попытки все-таки облегчить участь Б. Пастернака или, по просьбе А. Ахматовой, помочь И. Бродскому.
«Невесел был конец его жизни, — говорит А. Турков. — Поредел круг друзей. Отхлынули, кинулись „по новым адресам“ те, кто еще недавно лебезил перед ним и превозносил до небес. Слабел и слабел контакт с читателем…»[2812]
К нашим дням этого контакта и вовсе нет. Историки еще будут, конечно, отделять плюсы от минусов в оценке сурковского властвования. А в читательской памяти если что и осталось, то два стихотворения. Симоновское — «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?..». И собственное сурковское — «Бьется в тесной печурке огонь…».
Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1978–1980; Избранное. М.: Худож. лит., 1990.
Лит.:
