И это отнюдь не всеядность, тем более не чмоканье власть имеющих в плечико, но умение даже у безусловно чужих находить что-то человеческое, не окостеневшее. Как, равным образом, привычка ловить безусловно своих на предосудительном или просто смешном; «под улыбкой его, — говорит А. Вознесенский, — порой проглядывала сладострастная издевка»[3128].
На Ч. обижались, и не без основания, но, войдя в мафусаилов возраст, он позволял себе… нет, вернее, чувствовал уже свое право не обращать внимания на кривотолки. И вел себя с потрясающей независимостью. Сразу же, например, после известия о Нобелевской премии пришел на дачу Б. Пастернака и не отрекся от поэта, когда Корнея Ивановича, — процитируем дневник, — «принудили написать письмо с объяснениями — как это я осмелился поздравить „преступника“!»[3129]
На просьбу А. Твардовского поддержать намеченную «Новым миром» публикацию повести «Щ-854» откликнулся тоже первым — статьей «Литературное чудо», а когда у А. Солженицына со временем отняли почти все, дал ему приют в своем доме. Естественный для русского интеллигента рефлекс — сражаться с кривдой и воевать за правду — срабатывал у Ч. всегда безотказно, так что в 1950-е он хлопотал о реабилитации безвинно пострадавших, помогал М. Зощенко, Е. Тагер, много кому еще, в феврале 1966-го поставил свою подпись под заявлением 25-ти о недопустимости частичного или косвенного оправдания Сталина, выступил со специальной статьей в защиту И. Грековой, над которой сгустились вдруг тучи.
Особенно выразительна история с И. Бродским. Его, сказать по правде, Ч. почти не знал и вчуже недолюбливал, называл «развязным», а стихи ценил не слишком высоко[3130], но — и сразу после ареста, и уже выцарапывая из Норинской, слал защитные телеграммы в ЦК, Генеральную прокуратуру и Верховный суд, предлагал передать И. Бродского на поруки, досадовал, что власть пренебрегает даже его авторитетом патриарха русской литературы.
Хлопотал, однако же, с прежней неутомимостью, давно вошедшей в легенду. И лучшим подтверждением этой неутомимости, этой ответственности перед будущим нам остались дневники, которые Ч. вел с 1901 года едва не до своего смертного часа.
Соответствующие тома собрания сочинений Ч. — в поисках, например, нужной детали или нужной цитаты — лучше не открывать: уйдешь с головой, зачитаешься. И возникает вопрос: как он не боялся чужого, сыщицкого глаза? Конечно, боялся — о чем-то, особенно опасном, умалчивая, что-то, возможно, вымарывая, а некоторые записи сопровождая позднейшей пометой: «Это написано для показа властям».
Власти его не любили, но в последние десятилетия без особой нужды не трогали. Побаивались, должно быть, и, — вспоминает Ю. Оксман, — на траурной церемонии в Центральном доме литераторов была «тьма» надсмотрщиков и соглядатаев: «кроме мундирных, множество „мальчиков“ в штатском, с угрюмыми, презрительными физиономиями. <…> Дошло до скандала».
Да и как не дойти, если, — продолжим цитату, — действительно «умер последний человек, которого еще сколько-нибудь стеснялись»[3131].
Соч.: Собр. соч.: В 15 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2001;
Лит.:
Как бы ни пытался Корней Иванович Чуковский руководить своими детьми, какие бы разумные советы им ни давал, они сразу же ушли в свободное плавание — на собственный страх и риск. И выросли — что Николай Корнеевич, что его младшая сестра Лидия Корнеевна — хоть оба и литераторами до мозга костей, но людьми, ни в чем друг на друга не похожими.
Если ЛК, склонная к протестному поведению, еще в барышнях связалась с анархистами-подпольщиками, за что ее в 1925-м дважды арестовывали, а в 1926-м выслали в Саратов, то НК, называя компанию своей сестры «шайкой», самым естественным образом принял в наследство круг общения отца: встречался с А. Блоком, ходил, еще не закончив Тенишевское училище, в студию «Звучащая раковина» к Н. Гумилеву, сблизился с «Серапионовыми братьями» познакомился с М. Волошиным, Андреем Белым, В. Ходасевичем и О. Мандельштамом, дружил с Е. Замятиным, К. Вагиновым, Л. Добычиным, Н. Заболоцким.
