Пишутся, конечно, и стихи, впервые появившись в Париже отдельной книгой «По эту сторону смерти» (1978). Не часто, но пишется по-прежнему и проза, так что к «Софье Петровне» и «Спуску под воду» (1949–1957) прибавляются основанные на автобиографическом материале повести «Памяти детства», «Прочерк» — очень, даже и на сегодняшний взгляд, достойные. «Но я, — уже на склоне дней говорит ЛК, — это „Не казнь, но мысль, но слово…“; но я — это „Записки об…“»[3119]. И «Процесс исключения» — обвинительный акт всей системе советской литературы, и защита И. Бродского, А. Синявского и Ю. Даниэля, по-читательски ей малосимпатичных, но неправедно гонимых, равно как А. Гинзбурга, П. Григоренко, М. Джемилева, других тираноборцев, и самоотверженная преданность А. Солженицыну — это тоже она.
Время ЛК вроде бы ушло, но книги ее остались. И спрос на открытое, прямодушное слово не только по-прежнему высок, но и растет с каждым новым событием нашей жизни. Есть, значит, зачем перечитывать эти и сегодня насквозь прожигающие книги.
Соч.: Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997; То же. М.: Время, 2007, 2013, 2022; Соч.: В 2 т. М.: Гудьял-Пресс, 2000;
Лит.:
Если ориентироваться на теорию пассионарности, придуманную Л. Гумилевым, то можно будет сказать, что Оттепель для Ч. стала благодатной золотой осенью.
Конечно, — напоминает Л. Чуковская, — и в эти годы «К. И., рожденный критик, вынужден был этот главный свой талант закопать в землю»[3120]. Однако его книги для детей уже не называли, как еще совсем недавно, «пошлой и вредной стряпней»[3121], «пошлыми вывертами» или «явным бредом»[3122]. Одни только их переиздания шли неостановимым потоком, и на гонорары можно было не только жить безбедно[3123], но и щедро помогать нуждающимся собратьям. Так что успокойся, казалось бы, собирай восторги, благо со временем подошли и знаки официального признания: орден Ленина в 1957-м[3124], Трудового Красного Знамени и почти одновременно степень доктора honoris causa Оксфордского университета в марте и Ленинская премия в апреле 1962-го.
Но не тот человек был Ч., чтобы удовлетвориться покоем. На его письменном столе, как и прежде, лежало сразу несколько работ, и, рассказывает Е. Шварц, — «он переходил от одной к другой — таков был его способ отдыхать»[3125].
Очередные, всякий раз дополненные и поправленные издания «От двух до пяти» и «Высокого искусства», книга о русском языке «Живой как жизнь», образцовая работа о классике «Люди и книги», мемуарные сборники «Современники», «Из воспоминаний», повесть о собственном гимназическом детстве «Серебряный герб», составление сборника библейских преданий «Вавилонская башня», так и не допущенного в печать при жизни Ч., забота о легендарной «Чукоккале», а еще предисловия, послесловия, внутренние отзывы, а еще газетные и журнальные статьи, а еще корректуры новых изданий Некрасова, других русских классиков…
А еще — не забыть бы — удивительная в таком возрасте общительность Ч.: и дом в Переделкине он держал открытым, и, либо изредка выбираясь в свет, либо, что чаще, попадая в больницы, в санатории, даже там находил новых собеседников, всегда ему интересных — окажется, например, что К. Ворошилов — «светский человек, очень находчивый, остроумный и по-своему блестящий»[3126], да и Ю. Андропов — «умнейший человек. Любит венгерскую поэзию, с огромным уважением говорит о венгерской культуре»[3127].
