(как и многие из литераторов, любивших и ценивших Пастернака) считали, что издавать свои книги на Западе — это для советского писателя поступок безусловно недопустимый. А раз так, стало быть, осужден Пастернак «в общем правильно»[3140].
И наконец —
брат мой в разговоре со мной высказал в эти дни еще и такую мысль: «Пастернак — гений, его поэзии суждено бессмертие, он это знает, а мы обыкновенные смертные люди, и не нам позволять себе вольничать. Мы должны вести себя так, как требует власть»[3141].
Вот он и вел себя так, так истолковал для себя пастернаковские слова — о труде «со всеми сообща и заодно с правопорядком». Не хуже, во всяком случае, иных многих.
Но у иных многих не было ни такого отца, ни такой сестры.
Соч.: Литературные воспоминания. М., 1989; Потаенное // Новый мир. 2003. № 7; О том, что видел. М.: Молодая гвардия, 2005; Водители фрегатов. М.: Детская литература, 2013; Балтийское небо. СПб.: Амфора, 2015.
«Железная старуха / Мариэтта Шагинян — / Искусственное ухо / Рабочих и крестьян»[3142] начинала как лирическая поэтесса. И начинала очень удачно — ее дебютная книга (Первые встречи, 1909) вызвала доброжелательный отклик И. Анненского, вторая (Orientalia, 1913) — восторженный отзыв В. Розанова[3143].
В ней были готовы увидеть альтернативу А. Ахматовой и М. Цветаевой. Однако не тот у Ш. был темперамент, не та натура, чтобы сосредоточиться только на поэзии. Еще в юности, — как заметил недолгое время друживший с ней В. Ходасевич, — она была будто
ходячая восемнадцатилетняя путаница из бесчисленных идей, из всевозможных «измов» и «анств», которые она схватывала на лету и усваивала стремительно — чтобы стремительно же отбросить. Кроме того, она писала стихи, изучала теорию музыки и занималась фехтованием, а также, кажется, математикой. В идеях, теориях, школах, науках и направлениях она разбиралась плохо, но всегда была чем-нибудь обуреваема[3144].
«Неизменно, — продолжим цитату, — пребывая в экстатическом состоянии человека, наконец-то обретшего истину», Ш. обожала сначала З. Гиппиус, затем А. Ахматову, и, — вспоминает Н. Мандельштам, — «на заре нашей жизни у нее была похабная манера целовать руку Ахматовой при встрече»[3145]. След в след, несколько позднее, ходила за Андреем Белым, а увлекшись Гёте, буквально за десять дней до Первой мировой войны пешком прошла из Гейдельберга в Веймар и выпустила книжку об этом путешествии.
Едва грянула революция, как мистицизм мгновенно переродился у Ш. в самый что ни на есть оголтелый большевизм. Отныне и до последних дней она верой и правдой будет служить власти, а вот занятия менять с протеистической быстротой: директор прядильно-ткацкой школы в Нахичевани-на-Дону, спецкор «Известий» (1920–1923) и «Правды» (1922–1948), одновременно, уже в 1931–1932 годы, студентка Плановой академии Госплана имени Молотова, где она — опять-таки одновременно! — изучает минералогию, прядильно-ткацкое дело и энергетику. И это ведь еще не считая пылкого, например, увлечения шахматами и альпинизмом, участия в строительстве ДзораГЭС или защиты докторской диссертации почему-то о творчестве Т. Шевченко (1944).
То же и с книгами, которые вылетали из-под пера Ш. с пулеметной буквально скоростью: девять пьес[3146], «Литературный дневник» (1923), сборники очерков[3147] и рассказов, переводы с армянского, персидского и английского языков, романы «Своя судьба» (1923)[3148], «Перемена», (Красная новь. 1922. № 6; 1923, № 2, 4, 6)[3149], «Приключения дамы из общества» (1924), пародийно-агитационный роман «Месс-Менд», выходивший с 1924 года отдельными еженедельными выпусками, экспериментальный «роман-комплекс» «К и к», то есть «Колдунья и коммунист» (1929), и, наконец, «Гидроцентраль» (1930) — произведение, — по оценке Г. Адамовича, — «очень серое и очень скучное»[3150], но выдвинувшее Ш. в самые первые ряды зачинателей социалистического реализма.
