данные о практической враждебной деятельности «ВСХСОН» в ходе судебного процесса не получили широкой огласки. Отдельные слухи о нем, распространившиеся за рубежом, являлись домыслами буржуазных корреспондентов, которые, вследствие продвинутой заранее через возможности Комитета госбезопасности в западную прессу выгодной для нашей страны информации, не имели сенсационного значения[435].
Выгодная для властей информация состояла, по-видимому, в том, что люди И. Огурцова действительно готовили вооруженный государственный переворот, и это либеральную интеллигенцию отпугнуло, во-вторых же, оказались будто бы не только националистами, но еще и антисемитами, а хуже этого клейма, пусть даже ложного, у нас не бывает. И, — говорит Б., —
словно стряхнувшие с души очарование клятвенно принятой идеи, члены организации, отсидев свои небольшие сроки, не только не продолжили «дела», но и вообще ни в каких оппозиционных бултыханиях принципиально более не участвовали[436].
Не то что Б., чей путь борьбы за национальное и православное преображение России был только начат.
Отсидев положенную «шестерку» в Дубровлаге и Владимирской тюрьме, 18 февраля 1973 года он вышел на свободу и, человек «с повышенной социальной чувствительностью»[437], тут же включился в работу над нелегальным журналом В. Осипова «Вече». А когда его прикрыли, затеялся выпускать собственный «Московский сборник», и хотя подготовленные им три номера «не имели ни малейшего эффекта»[438], все равно, — вспоминает Б., — «был круг единомышленников и своя жизнь, были квартиры, где мы общались — отводили душу»[439].
Одной из таких квартир, и об этом очень подробно рассказано в автобиографическом повествовании «Без выбора», была роскошная мастерская И. Глазунова, на чьи средства, собственно говоря, и жили тогда русские националисты. Диссидентами они себя не считали, правозащитников в идейном смысле сторонились, но по-человечески с ними контактировали. Во всяком случае, публикацией своих зрелых уже вещей в «Посеве» и «Гранях» Б. обязан диссидентам, и в первую очередь Г. Владимову.
Антисоветскими, в строгом смысле слова, эти произведения не назовешь. Но они были несоветскими с наклонностью к православию и декоммунизированной великодержавности, и это властям, к рубежу 1970–1980-х годов разгромившим правозащитное движение, показалось вдруг страшной угрозой.
Вдруг, потому что в это же самое время, отделяя овец от козлищ, власть канонизировала деревенскую прозу, тоже несоветскую, но отнюдь не бунтарскую. Так что одним ревнителям национального самосознания пошли литературные премии, ордена, а позже и геройские звания, а Б., сторожевавшего тогда на Антиохийском подворье в Москве, 13 мая 1982 года арестовали и впаяли ему как рецидивисту по максимуму: 10 лет заключения и 5 лет ссылки.
Тремя годами ранее ему, правда, как и многим активистам тогда, предлагали уехать «по-доброму», но он мысль об эмиграции отказывался даже рассматривать[440]. Поэтому и получил свое — тюрьму, куда ему, кстати сказать, пришло известие о премии Свободы Французского ПЕН-центра, а вслед за этим исправительно-трудовую колонию Пермь-36, откуда он уже и не чаял выбраться.
Так бы, вероятно, и случилось, кабы не перестройка. Прошение о помиловании Б. писать не стал, но на свободу все-таки был выпущен. И пошел вроде бы успех: журнальные редакторы, издатели, переводчики за его старыми и новыми произведениями выстраивались в очередь, пошли поездки по стране и в Соединенные Штаты, В. Крупин пригласил его заведовать прозой в редакцию «Москвы», а в 1992-м и вовсе передал обязанности главного редактора. Пошли и награды, в том числе заметные — орден преподобного Сергия Радонежского 3-й степени (2002), премия А. Солженицына (2002), «Ясная Поляна» (2007). Что еще? Вел семинар прозы в Литературном институте, побывал даже по назначению президента В. Путина членом Общественной палаты РФ (2006–2008).
