Все ключевые даты в биографии Б. связаны с Маяковским.
В июле 1915 года они познакомились. 14 апреля 1930 года Маяковский застрелился, и в соответствии с его предсмертной запиской Б. стала одной из, наряду с матерью и сестрами, наследниц поэта[455]. А 24 ноября 1935 года она по совету своего очередного мужа, комкора В. Примакова, написала письмо Сталину, и тот откликнулся.
Это было, собственно, уже второе ее письмо вождю. Еще 22 января 1931 года она обращалась к Сталину с просьбой написать предисловие (хотя бы «несколько слов») к Собранию сочинений Маяковского, но ответа не получила[456]. В этот же раз письмо было, — как говорят, при участии первого заместителя наркома внутренних дел Я. Агранова[457], — составлено толковее, и сталинский карандаш безошибочно подчеркнул в нем три вполне конкретных пункта: незавершенное издание Полного собрания сочинений Маяковского и отсутствие его книг в продаже, организация музея-квартиры в Гендриковом переулке и переименование Триумфальной площади в Москве и Надеждинской улицы в Ленинграде в площадь и улицу Маяковского.
После опубликования сталинской резолюции в «Правде» 5 декабря 1935 года Маяковский был раз и навсегда объявлен лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи, его книги стали издаваться миллионными тиражами, все пожелания Б. выполнены, а сама она оказалась не только защищенной от ударов судьбы, но — как владелица половины авторских прав на наследие поэта — еще и очень богатой[458].
Главным содержанием ее жизни, помимо любовных радостей, стала интенсивная переписка с младшей сестрой Э. Триоле, очень удачно вышедшей замуж за поэта и члена ЦК французской компартии Л. Арагона.
И, конечно же, салон.
О нем всякое говорили. Еще Б. Пастернак, — по воспоминаниям А. Гладкова, — квартиру в Гендриковом переулке называл «отделением московской милиции»[459]. Да и А. Ахматова упоминала, что в этом салоне «половина посетителей — следователи»[460].
Но это довоенные годы, когда по Москве ходила предостерегающая эпиграмма: «Вы думаете, что Ося Брик — / исследователь русского языка? / А на самом деле он шпик / и следователь ВЧК»[461], и сама Лиля имела удостоверение сотрудника ГПУ под номером 15 073[462].
Свидетельства послевоенных и, в особенности, оттепельных лет не так отчетливы. Известно лишь, что опасные разговоры в квартире Б. старались не затевать. Скорее всего потому, что
политика ей все же была чужда. Во-первых, потому, что Лиля на самом-то деле была мещанкой, лишенной какой бы то ни было подлинной идейности. Во-вторых, политика была опасна. А Лиля никогда не лезла на рожон[463].
Известно, например, — по воспоминаниям Вяч. Вс. Иванова, — что она прервала общение с Пастернаком в конце 1940-х годов из-за его «политической неосторожности»; в свою очередь тогда же Пастернак отказался встречаться с приехавшими в СССР Триоле и Арагоном из-за их связей с коммунистическим движением[464].
В любом случае, маловероятно, что за ней не следили и что куда надо не шли донесения о том, кто в этом салоне собирается и о чем говорит.
И кто только не бывал в доме Б.: от И. Эренбурга и В. Шкловского до актрисы Л. Орловой, С. Кирсанова или К. Симонова, а М. Плисецкая именно там познакомилась с будущим мужем Р. Щедриным. И кто только из признанных знаменитостей к ней, — по словам В. Сосноры, — не «напрашивался», но особую сласть, — процитируем Л. Гинзбург, — эта «великосоветская львица»[465] видела в открытии новых талантов, и здесь список ничуть не менее впечатляющ: П. Коган, М. Кульчицкий, Б. Слуцкий, Н. Глазков — это еще до войны, а после нее А. Вознесенский, В. Соснора, Н. Матвеева, Э. Лимонов, С. Параджанов, бывали и Б. Окуджава, и Ю. Ким, и иные многие…
Словом, — утверждает А. Вознесенский, — «у нее был уникальный талант вкуса: она была камертоном нескольких поколений поэтов»[466]. Ни разу не зашел к ней, несмотря, — как он говорит, — на приглашения, лишь Е. Евтушенко, заметивший спустя годы, что в Б. «была натужная фальшивинка равнодушной покровительственности и незаслуженно изображаемого величия»[467].
Что же до тех, кого Б. пригрела, то вот Б. Слуцкий:
