Теперь в это трудно поверить, но в течение нескольких оттепельных лет все образованное сословие, не меченное клеймом сталинизма, при всем уже и тогда явственном разномыслии[447] держалось действительно вместе: И. Глазунов и Э. Неизвестный, В. Солоухин и А. Вознесенский, поэтому, — вспоминает Б., — «в те 60-е бывало так, что за одним столом исполняли свои песни Юз Алешковский <…> и Николай Рубцов»[448].
Оттепель оборвется, и иллюзорное единство поколения оборвется тоже; окончательным водоразделом, — как не раз безоценочно упоминал Б., — станет дискуссия «Классика и мы» 1977 года. Но еще и до нее былые друзья (или, может быть, все-таки соседи?) разойдутся по враждующим станам. Все, кроме Б., и, может быть, только ему удастся, — по характеристике М. Эпштейна, — остаться «ничейным» и «вселюбимым»[449].
Сам же Б. об этой уникальности своей позиции скажет по-другому: «<…> Так получилось, что я всегда находился между двумя идеологическими лагерями, будучи вхож и в тот, и в другой, что давало мне возможность видеть ситуацию изнутри»[450]. И что давало ему, — приведем еще одну ключевую цитату, — возможность отрефлектировать свою собственную гражданскую позицию:
Мы хотели совмещать либеральное и консервативное, права человека с русской идеей — и совмещали как-то, хоть и сумбурно. Популярное ныне понятие либерального консерватора еще не было сформулировано, и мы искали чего-то такого на ощупь[451].
Б. — отнюдь не публицист по своей природе, так что ни призывов разделить его убеждения, ни пресловутой шестидесятнической (по происхождению) «остроты», шестидесятнических эзопова языка и фиг в кармане его как ранние, так и поздние работы не содержат. Воздерживался он и от полемики, лишь изредка, совсем изредка давая отпор тому, что казалось ему помрачением сильного ума, как, например, «благочестивому пушкиноведению» В. Непомнящего[452].
Гораздо существеннее тот пример, какой подают его книги, и его опыт проживания в литературе и литературой как сферой, где всё в нашей жизни — и телесной, и духовной — открывается. Пушкин, Боратынский, Гоголь, Толстой, Тютчев, Достоевский, Платонов, как и отобранно малое число писателей-современников — первоочередные собеседники в этом постижении мира, и говорить с ними, — по убеждению Б., — надо на том же языке, на каком они говорят.
В извечном споре о том, что есть филология, Б., и с годами все непреклоннее, доказывает, что она, оставаясь строгим знанием, в идеале является прежде всего творчеством и частью литературы, такой же неотъемлемой, как поэзия или проза. Ну вот, например: «Нескромно буду утверждать, что филолог — это писатель, и если он не работает с собственным словом, то и исследуемое литературное слово ему не откроется; может быть, он и литературовед, но он не филолог». И еще раз, и снова: «Согласимся: филологическое дело — занятие личное, как писательство»[453].
Может быть, это и слишком сильно сказано, и есть области филологии, методологически и стилистически далекие от писательства. Однако, читая, а теперь уже и перечитывая книги Б., и мы
согласимся, что наша филологическая история имеет своих художников (художников слова!), и они-то определяют ее лицо. Это некое вертикальное измерение нашего дела, обеспеченное личностями филологов[454].
И недаром Б. стал первым лауреатом сугубо писательской Новой Пушкинской премии (2005), а в формуле присужденной ему премии Солженицына акцентированно выделено именно творческое, писательское начало: «За филологическое совершенство и артистизм в исследовании путей русской литературы; за отстаивание в научной прозе понимания слова как ключевой человеческой ценности».
Так что наука двинется, конечно, вперед, но труды Б. будут и переиздавать, и читать, как, — по свидетельству школьных учителей, — нынешние пытливые старшеклассники до сих пор читают давнюю, вышедшую почти 60 лет назад невеликую по объему книжку о романе Льва Толстого «Война и мир».
Соч.: Роман Л. Толстого «Война и мир». М., 1963, 1971, 1978, 1987; О художественных мирах. М.: Сов. Россия, 1985; Сюжеты русской литературы. М.: Языки русской культуры, 1999, 2013; Пушкин: Краткий очерк жизни и творчества / В соавторстве с И. Сурат. М.: Языки славянской культуры, 2002; Филологические сюжеты. М.: Языки славянских культур, 2007; Генетическая память литературы. М.: РГГУ, 2012; Вещество существования. М.: Русскiй Мiръ; Жизнь и мысль, 2014.
Лит.: Литературоведение как литература: Сб. в честь С. Г. Бочарова. М.: Языки славянской культуры; Прогресс-Традиция, 2004.
