Последнее, что сделала Б. в этой жизни, — с продуманной тщательностью составила (вместе с С. Ляндресом) сборник «Воспоминания о Михаиле Булгакове», в 1967 году передала его в издательство, и нет ее вины в том, что книга вышла только в 1988-м.
Бои, словом, и на склоне ее дней продолжались. Многое, конечно, появлялось на белый свет с оскорбительными купюрами, многое при жизни Б. так на этот самый свет и не пробилось. Но известность Булгакова, — свидетельствует В. Лакшин, — все равно «нарастала как шквал»[497], легенда о Мастере опережала и поторапливала публикации, и неотъемлемой частью этой легенды явилась сама его Маргарита.
Да и как могло быть иначе, —
И покоятся они на Новодевичьем кладбище вместе — под огромным ноздреватым камнем «голгофа», который ранее лежал на могиле Гоголя, но — опять-таки хлопотами Елены Сергеевны — еще в 1952 году был перенесен на могилу его законного наследника.
Соч.: Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990.
Б. — из вундеркиндов или, как это слово переиначили позже, из киндер-сюрпризов. Во всяком случае, рассказывают, что в 1950 году, впервые приехав из Ташкента в Москву, он самоуверенно заявил: «Я окончил институт за два года. Мне нужен только один год в аспирантуре»[499].
Так все и вышло: через год диссертация была, действительно, защищена, Б. взяли на работу в Президиум Академии наук, его потенциал заметили, и вскоре 25-летнего интеллектуала-марксиста пригласили еще и в штат главного партийного журнала «Коммунист», поскольку, — вспоминает сам Б., — «в то раннее послесталинское время уже активно велся поиск новых людей, которые могли бы поддержать линию Хрущева, прийти на смену сталинским кадрам».
Судьбоносным оказалось и его включение в состав группы из 423 представителей советской элиты, которые ранней осенью 1956 года были усажены на теплоход «Победа» и, с заездами в европейские порты и столицы, за месяц проплыли от Одессы до Ленинграда.
Я, —
И оказалось, на то и Оттепель, что западники, мечтавшие придать заскорузлой системе человеческое выражение лица, тоже востребованы партийными властителями. По крайней мере, теми из них, кто занимался не столько идеологией, сколько отношениями СССР с окружающим миром. Как, например, член Президиума ЦК О. Куусинен, как секретарь ЦК Б. Пономарев, руководивший там Международным отделом. И как Ю. Андропов, ведавший тогда отделом по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.
Вокруг них и стала постепенно собираться каста особо доверенных советников[501] или, как они себя сами называли, «духовных аристократов», в которую входили Г. Арбатов, А. Черняев, Г. Шахназаров, А. Бовин, В. Загладин и в которую одним из первых вошел Б., в 1960 году приглашенный Ю. Андроповым на работу в ЦК в роли сначала консультанта, а потом и руководителя группы консультантов.
Реальной власти у них не было, но была возможность нашептывать и подсказывать — то вставляя либеральные пассажи в доклады и статьи вождей, то, собравшись на правительственных дачах, методом мозгового штурма подавать власти нетривиальные идеи и проекты, а то и просто освежать гуманистической риторикой основополагающие партийные документы. Так в 1961 году, — рассказывает Б., — «после крепкой вечерней пьянки» они «буквально часа за полтора» сочинили для новой Программы КПСС Моральный кодекс строителя коммунизма, «который в Президиуме ЦК прошел на „ура“»[502] и который десятилетиями потом вынуждены были заучивать миллионы пионеров и комсомольцев. И так уже в 1964 году Б. почти удалось подбить Хрущева на новую «конституцию, президентскую, с двухпалатным парламентом, с Конституционным судом, судом присяжных».
