Без особого, впрочем, успеха. Зато Б., едва ли не единственный среди эмигрантов, может рассматриваться еще и как деятельный, хотя кратковременный фигурант Оттепели, так как весной-летом 1956 года именно ему первому разрешили побывать в Советском Союзе. Почему именно ему? Сыграла роль, надо думать, общеизвестная близость к канонизированному Маяковскому. Но еще в большей степени артикулированно просоветская позиция «бурлящего Бурлюка» — уже за океаном он написал поэму к 10-летию Октября, а поэме о Толстом дал название «Великий кроткий большевик», оставил живописные полотна типа «Ленин и Толстой», «Дети Сталинграда», «Советская жатва», сотрудничал с газетой «Русский голос», слал десятки прочувствованных писем знаменитым знакомцам и незнакомцам в Россию, охотно шел на контакты с советским посольством. Так что, — вспоминает А. Громыко, работавший в Нью-Йорке, — «у советских товарищей, которые встречались с ним в США, сложилось твердое убеждение, что это человек, которого социальная буря перенесла на чуждую ему почву»[511]. Тем более что за годы, проведенные в США, Б., — по наблюдению И. Эренбурга, — «стал почтенным, благообразным: ни лорнетки, ни „беременного мужчины“»[512].
Ну как такого не пустить на родину? Денег на билеты в оба конца у него не было, и, благодаря хлопотам Л. Брик, В. Катаняна, Н. Асеева, С. Кирсанова, весь двухмесячный визит был полностью оплачен Союзом писателей СССР.
Это был триумф — как Оттепели, сделавшей железный занавес хотя бы отчасти проницаемым, так и самого Б. Ему выделили шикарный «люкс» в гостинице «Москва» и пригласили повосторгаться первомайским парадом на Красной площади[513]. Он, кроме Москвы, побывал в Ленинграде и в Крыму, посетил Спасское-Лутовиново и Ясную Поляну, завел новые дружбы и восстановил старые. Б. Пастернак, правда, сославшись на разыгравшуюся экзему, встречаться с ним отказался: «Что у меня, — сказал он В. Шаламову, — общего с Бурлюком: нарисуют женщину с одной рукой и объявляют свое произведение гениальным. Я давно, слава богу, избавился от этого бреда»[514].
Но Б. хватало и других собеседников: Н. Асеев, Р. Фальк, С. Коненков, И. Эренбург, К. Чуковский, В. Шкловский, М. Плисецкая… А центральным событием визита стал вечер 10 мая в Гендриковом переулке, когда в Библиотеку-музей Маяковского пришло столько народу, что была вызвана, — как рассказывают, — даже конная милиция, и побывавший там К. Кедров, тогда 14-летний, вспоминает «невероятное количество „искусствоведов в штатском“, словно не наставник Маяковского приехал, а разведчик Рейли».
Надо отметить, что сам «доитель изнуренных жаб», выступая на этом вечере, начальство не напугал. «Долго и много, — продолжает К. Кедров, — ругал капитализм и Америку»[515]. А говоря о всем прочем, осторожничал и путался; например, Семена Кирсанова, который вел встречу, — по свидетельству Л. Сергеевой, — «упорно называл Сергеем», а о Маяковском
мог вспомнить лишь то, что давал начинающему и всегда голодному поэту каждый день деньги на еду. А когда Маяковский начал печататься и стал известным, то Бурлюк на поэте зарабатывал доллáры[516].
Так что рапорты от тех, кто следил за ним, шли, можно предположить, самые благоприятные. И все равно классики соцреализма обеспокоились не на шутку. Во всяком случае, скульптор Е. Вучетич еще 3 мая написал лично К. Ворошилову:
<…> Кому-то, вероятно, очень понадобилось, чтобы Давидка Бурлюк приехал в Советский Союз именно теперь, когда эстетско-формалистические тенденции снова вспыхнули в нашем искусстве. Я не знаю, какие «откровенные» беседы проведет Бурлюк с нашей молодежью, я только знаю, что для воспитания человека на высоких моральных принципах не всегда хватает четверти столетия, а для превращения его в ничтожество часто бывает достаточно одной пьяной ночи, которую великолепно может организовать и провести нынешний миллионер и американский подданный Давид Бурлюк[517].
К гостю с Нью-Йоркщины, помимо статусных друзей, действительно потянулись и неформалы. Вот вспоминает художник-авангардист И. Шелковский:
