Неисповедимыми путями Володя <Слепян> раздобывает нужный номер телефона и уславливается о встрече с прославленным отцом русского футуризма. Хмурым весенним утром мы <…>, судорожно вцепившись в обвязанные бечевкой холсты, поднимаемся по ковровым лестницам на нужный этаж. Еще совсем недавно за знакомство с иностранцем могли посадить и даже расстрелять. Но вот заветная дверь. Бурлюк радушен, гостеприимен. Он благосклонен и поощряющ. Бурлюк в восторге, что молодые художники в России после стольких лет «железного занавеса» его помнят и знают. Вместо обещанных пятнадцати минут мы проводим в многокомнатном номере чуть ли не полный день. Перед нами, начиная с В. Катаева, проходят те, кому назначено рандеву, друзья мэтра. В промежутках Бурлюк поставляет нам информацию о новейших течениях в живописи (Джексон Поллок)[518].
Что ж, роль просветителя Б. явно льстила. Но он ведь хотел вернуться в Россию не лекциями, а стихами и картинами. А с этим при всей вроде бы благожелательности властей не вышло ничего. Совсем ничего: ни строчки не напечатали, ни одной картины не вынули из запасников[519].
Упорствуя, Б. вместе с женой в августе 1965 года приехал в СССР еще раз. С ним по-прежнему были любезны, провели формальные встречи в Библиотеке-музее Маяковского и Министерстве культуры, но вечеров уже не устраивали и, главное, опять — ни публикаций, ни надежды на выставку. Так что в одном из интервью Б., конечно, сказал: «В этом году нам выпало счастье снова побывать на родной земле в качестве почетных гостей. Мы тронуты до слез такой заботой». А в дневнике осталась запись:
Россия отстала, Россия в живописи и литературе вся под пятой старых, провинциальных вкусов, отворачивалась от жизни Запада. Без Запада жить нельзя. Изоляция вредна экономически и эстетически[520].
Сейчас-то, спустя десятилетия, когда его прах по завещанию давно развеян над Атлантическим океаном, выставки Б. на родине изредка проходят и книги издаются. Но это уже жизнь после жизни.
Соч.: Фрагменты из воспоминаний футуриста. Письма. СПб.: Пушкинский фонд, 1994; Стихотворения / В конволюте со «Стихотворениями» Николая Бурлюка. СПб.: Академический проект, 2002 (Новая Библиотека поэта: Малая серия); Письма из коллекции Денисова. Тамбов, 2011; Филонов: Повесть. М.: Гилея, 2017.
Лит.:
Сын сельского врача и сельской учительницы, Б. и распределение после ЛГУ получил в глухую провинцию, став на восемь лет учителем в школе для взрослых на станции Буй Костромской области. По всем задаткам ему светила, конечно, аспирантура, однако помешала врожденная строптивость, благодаря которой все университетские годы он был у начальства под подозрением: то за дерзкий выпад против перехваленного «Кавалера Золотой Звезды» С. Бабаевского, то за неканоническое прочтение шолоховского «Тихого Дона» или «Страны Муравии» А. Твардовского.
На станции Буй молодой кандидат в члены партии тоже, впрочем, отличился: в 1958 году на выборах в Верховный Совет призвал голосовать не за спущенного сверху кандидата, а все за того же А. Твардовского, в котором раз и навсегда увидел и великого поэта, и народного заступника.
Поступок, конечно, мальчишески глупый, так как А. Твардовский и без того прекрасно проходил в депутаты по другому, правда, избирательному округу. Но рассвирепевший обком счел инициативу Б. «ревизионизмом», и в партию его, разумеется, не впустили. Зато А. Дементьеву, запомнившему смутьяна еще по Ленинградскому университету, было что рассказать в редакции «Нового мира», где Б. и стал с тех пор печататься.
Дебютной стала развернутая рецензия на роман Ф. Абрамова «Братья и сестры» (1959. № 4). И это опять-таки на всю последующую жизнь определило и наклонность Б. к прямому публицистическому высказыванию в духе Добролюбова, и его пристрастную любовь к писателям, говорящим не об интеллигентской, а о народной, по преимуществу крестьянской, жизни. Разночинец по происхождению, народник по базовым своим установкам, Б. писал, и не только в «своем» журнале, о В. Солоухине (Новый мир. 1960. № 7), В. Тендрякове (Дон. 1962. № 10), Е. Дороше (Вопросы литературы. 1965. № 2), А. Яшине (Новый мир. 1969. № 10), крошил фальшивые сочинения псевдодеревенщиков типа М. Алексеева (Новый мир. 1965. № 1), тянулся, уже попозже, к дружбе с явившимися на белый свет подлинными деревенщиками. И они отвечали ему взаимностью, хотя иные из них (В. Белов, например) никогда не забывали, впрочем, о том, что папа Б. был по метрике все-таки Гиршем Бенционовичем[521].
