Под конец жизни В. познал и официальное признание — трехтомник в 1983–1984 годах, Государственная премия СССР (1987), и одиночество, потерю привычного общественного интереса к литературе вообще и к его стихам в частности.
Этот интерес и сейчас, увы, не восстановился, поэтому остается только надеяться, что и новым изданиям стихов В. настанет свой черед.
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1983–1984.
Лит.:
Сын сельского священника о. Евгения Карельского, в качестве заложника расстрелянного большевиками при подавлении Антоновского восстания в 1921 году, В. начинал как журналист в газетах Тамбова, Костромы, Шуи, Махачкалы и Москвы, пробовал свои силы в театрах рабочей молодежи, сочинял пьесы, но подлинную известность принес ему роман «Одиночество» (Знамя. 1935. № 10), посвященный как раз этому самому восстанию и, естественно, дышащий по отношению к крестьянам-повстанцам жгучей классовой ненавистью, а карателей М. Тухачевского поэтизирующий.
Этот дебют был оценен по достоинству, так что уже при первой раздаче писателям правительственных наград в январе 1939 года В. получил орден Ленина, а в числе первых произведений, отмеченных Сталинской премией в 1941 году, оказалось и «Одиночество». Дальше премии посыпались одна за другой: и за пьесы «Хлеб наш насущный» (1948), «Заговор обреченных» (1949), и за киносценарий «Сталинградская битва» (1950). В годы советско-финской и Великой Отечественной войны он изредка выезжал на фронт с командировочными удостоверениями, не чьими-нибудь там, а «Правды», «Известий» и «Красной звезды», вел (вместе с М. Алигер) радиорепортаж с парада Победы на Красной площади, и даже слухи за ним следовали самые лестные. Так, — рассказывает А. Ваксберг, — в 1943 году И. Сталин и В. Молотов почему-то именно В. лично будто бы поручили цензурировать Библию на предмет ее соответствия марксистско-ленинской идеологии, и он опять же будто бы лично утвердил ее к печати без каких-либо изменений.
Но бог с ними, с досужими слухами. Можно не обращать внимания и на репутацию В., слывшего в писательских кругах не палачом или изувером, как многие, но, — еще 19 октября 1941 года записывает в дневник К. Чуковский, — человеком «потрясающей житейской пройдошливости»: «он темный (в духовном отношении) человек. Ничего не читал, не любит ни [нрзб.], ни поэзии, ни музыки, ни природы» и «вся его природа — хищническая. Он страшно любит вещи, щегольскую одежду, богатое убранство, сытную пищу, власть»[559].
Главным (во всяком случае, для самого В.) было то, что в театрах страны бесперебойно шли его пьесы, фильмы по его сценариям не покидали экранов, а книги выпускались максимально высокими тиражами и по максимально высоким гонорарным ставкам, так что можно было не только жить по-барски, как не он один жил из литературных вельмож, но, ему показалось, еще и кичиться своим богатством.
И как раз вот эта-то кичливость В. и подвела, когда после смерти Сталина власть начала нечто вроде санации литературного хозяйства, одних сталинских любимцев втихую удаляя с освещенной авансцены, а к другим неожиданно предъявляя строгий счет в том, что на ее, власти, языке называлось проявлениями партийной нескромности.
17 марта 1954 года в «Комсомольской правде» громыхнул фельетон А. Суконцева и И. Шатуновского «За голубым забором», открывший миллионам читателей глаза и на завидную дачу В. в Переделкине, и на поистине царские хоромы, которые он возвел в своем родовом селе.
Оказывается, —
Такие фельетоны по нормам советских лет без последствий не проходили, и уже 28 апреля «за поступки, несовместимые с высоким званием советского писателя», В. из СП СССР был исключен — вместе с пресловутым А. Суровым[561] и еще двумя «разложившимися» литераторами.
