Так и выработался будущий писатель, — как говорит Н. Кузнецова, его жена, — в «человека личностного, точнее — единоличного поступка»[563]. Начав еще суворовцем писать стихи, сам и на всю жизнь придумал себе псевдоним в честь любимого Маяковского[564]. Прочитав в газете убийственное постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», по собственной воле вместе с другом и 15-летней приятельницей отправился к Зощенко, чтобы высказать ему слова поддержки[565]. И, закончив в 1953-м юрфак Ленинградского университета, сам, наконец, решил ни дня по этой профессии не работать.
Стихи, правда, ушли, будто их и не было. Зато нахлынул вдруг интерес к театру, вернее к драматургии, и первой публикацией, уже подписанной псевдонимом, стала статья «Женские образы в пьесах Анатолия Софронова» (Театр. 1954. № 11). В дальнейшем В. предпочитал об этой статье не вспоминать, зато следующей — «К спору о Ведерникове» (Театр. 1954. № 12), — посвященной пьесе А. Арбузова «Годы странствий», гордился и открыл ею четвертый том своего собрания сочинений. Что не удивительно, так как уже там, — по позднейшему признанию В., — начала вызревать его
излюбленная тема — один в толпе воин, одинокий человек (в одном случае — собака), «вольный стрелок», исполняющий свой жизненный долг так, как он сам его понимает, зачастую наперекор окружающим, что приводит иной раз к трагическому для него исходу[566].
Запомним эти слова, а пока скажем, что в середине мая 1956-го В. на три года придет редактором в отдел прозы симоновского «Нового мира». Станет вести в журнале «Не хлебом единым» В. Дудинцева, «Собственное мнение» Д. Гранина, «Сентиментальный роман» В. Пановой, «Пядь земли» Г. Бакланова. Продолжит и в «Новом мире», и в «Литературной газете», куда он в поиске более вольных хлебов в 1959-м переберется еще на полгода, писать и о давно ныне забытых книгах, и о К. Симонове (Литературная газета. 4 февраля 1960), и о Дж. Сэлинджере (Новый мир. 1961. № 2), а уже его разгромный отклик на «Сотворение мира» В. Закруткина (Новый мир. 1958. № 11) создаст В. репутацию критика не только с пером, но и со шпагой.
Мелькнул среди владимовских публикаций и рассказ «Все мы достойны большего» (Смена. 1960. № 13). Но он прошел бесследно, так что только повесть «Большая руда» (Новый мир. 1961. № 7), написанная по следам командировки на Курскую магнитную аномалию, стала подлинным дебютом В. в прозе[567]. И дебютом триумфальным, вызвавшим в печати шквал восторженных откликов. В. через два месяца, минуя приемную комиссию, производят в члены Союза писателей, а повесть издают, удачно экранизируют (1964), включают во все, какие есть, рекомендательные списки, пробуют даже выдвинуть на Ленинскую премию.
Писал бы он и дальше так, горя бы не знал. Тем более что в январе 1962 года В. вышел в море на рыболовецком траулере «Скакун», и результатом, возможно, стал бы еще один роман о героике людей труда. Но, — отмечает С. Шнитман-МакМиллин, — «в отличие от „Большой руды“ работа шла медленно и трудно»[568], и ее неожиданно пересек замысел повести о караульной собаке, покинутой в заброшенном советском концлагере. Сначала получился рассказ объемом в 62 страницы, где «изображалась не столько собака, сколько вохровец в собачьей шкуре», и в «Новом мире», — вспоминает В., — этот рассказ «всем очень понравился. Все хотели его печатать»[569]. Однако дело уперлось в Твардовского, который рассказ прочитал после всех, вызвал к себе автора и сказал, что «я могу его тиснуть и в таком виде. Но мне кажется, что вы не использовали всех возможностей, не разыграли сюжет. Здесь таится гораздо большая тема, чем вам сейчас это кажется», так что надо рассказ «несколько особачить», то есть «побольше внести туда живого пса: „проникните в собаку, в ее трагедию, в ее мир…“»[570].
«Пока я это „особачивал“, — продолжает В., — прошел год-полтора примерно. За это время сняли Хрущева и закрылись ворота лагерной темы. Ничего нельзя было в „Новом мире“ о лагере печатать, и Твардовскому осталось только развести руками». А рассказ, еще в первом его варианте, прямо «из комнаты машинисток попал в самиздат»[571]. К этому времени и В. — не исключено, что еще и под воздействием его жены, «безбашенной», как говорят, Н. Кузнецовой, — уже отталкивал от себя мир законопослушной литературы: зимой 1966-го он сочинил вместе с В. Аксеновым и А. Гладилиным резкое заявление двадцати молодых писателей в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, а в мае 1967-го отправил в адрес IV съезда писателей «доблестное безоглядное письмо», которое, — по оценке А. Солженицына, — прозвучало как «гимн Самиздату»[572].
