Так, собственно, И. Эренбург и написал, представляя В. в 1948 году читателям журнала «Смена»: «Кажется, одним поэтом стало больше». И действительно: публикации в периодике умножились, был с такими же, как он, литинститутцами К. Ваншенкиным и В. Солоухиным сложен, хотя так и не выпущен сборник «на троих», в 1952 году появилась первая собственная книга «Стихи о долге», за ней вторая, третья, четвертая… а всего на счету у В., которого Ст. Рассадин не без едкости назвал «безотказно печатающимся»[552], никак не меньше пятидесяти изданий, и это еще не считая сборников статей и переводов.
Судьба из самых благополучных, хотя первым в своем поколении он так никогда и не числился — ни на фоне быстро набравших административный вес и обросших наградами С. Наровчатова, М. Луконина, М. Дудина, Е. Исаева, ни в сравнении с соперничавшими друг с другом Б. Слуцким, Д. Самойловым, А. Межировым. Прекрасные стихи у В. были, были и облетавшие страну хиты — песня про Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой (написано еще в 1953-м, положено А. Эшпаем на музыку в 1958-м) или афоризм: «Художник, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться».
Однако… «Хороший поэт, но знаете что? В его стихах нет тайны», — однажды о В. сказала А. Ахматова[553], и это же ощущение, что В. при всей своей наклонности к философичности скорее «хорошист», «четверочник», не покидало ни критиков, ни читателей.
Что называется, при всем уважении. А уважать В., который, — по словам Н. Коржавина, — «не совершил ни одного дурного поступка», и в самом деле было за что — став членом партии еще в 1952 году, «он, — говорит Е. Евтушенко, — никогда не протестовал против режима, но глубоко его презирал и не допускал в стихах ни малейшей ему похвалы», так что был одним из немногих печатавшихся поэтов, у кого «не было даже упоминания обязательного для прославления имени вождя»[554]. И да, — свидетельствует Г. Красухин, —
он не подписывал никаких писем в защиту гонимых, но и от коллективных, погромных уклонялся. <…> «Пора залечь на дно!» — говорил об этом Винокуров, и действительно — дозвониться до него в такие периоды было невозможно. В доме на улице Фурманова (теперь Нащокинский переулок) никто не брал трубку. <…> И поднимался «со дна» он не на следующий день после публикации чего-либо мерзопакостного, — выдерживал паузу, чтобы все это выглядело правдоподобно[555].
Писательские власти этой хитростью, разумеется, не обманывались, но всерьез В., как и таких же, как он, не трогали: не нарывается, не дерзит, знает правила, и стихи достойные, и работник прекрасный.
И он, при всех увесистых гонорарах за стихи, статьи и переводы, позволявших существовать вполне безбедно, действительно почти всю свою жизнь где-нибудь состоял на службе. В молодости, когда после института долго не мог никуда устроиться, читал стихи в кинотеатре «Форум» перед вечерним сеансом, вел литобъединение на заводе Лихачева, где первым, кстати сказать, открыл талант Б. Ахмадулиной. А с 1954-го стал постоянным и, вероятно, самым авторитетным среди заведующих отделами поэзии в московских редакциях: и в «Октябре» при М. Храпченко[556], и в «Молодой гвардии» при А. Макарове, и в еженедельнике «Литературная Россия», и с 1971 года особенно долго в «Новом мире» при В. Косолапове и С. Наровчатове.
Были, — рассказывают, — попытки его повысить в замы главного или вовсе сделать секретарем Союза писателей. Но от этих заманчивых предложений, за которые надо было бы непременно расплачиваться своим душевным спокойствием, а то и совестью, В. уклонялся с той же неуклюжей грацией, что и от чести произнести идеологически выдержанную речь или подписать что-нибудь антидиссидентское. А вот в тесных редакционных комнатах, где отбирают стихи, приемлемые для публикации, но все же не постыдные, был на своем месте.
Как на своем месте был и в Литературном институте, где многие годы вел семинар поэзии. Студенты, — как вспоминает О. Николаева, — отнюдь не обязательно были страстными поклонниками его поэтического дара и к его педагогическим маневрам относились зачастую не без юмора. Однако же юмора любовного, так как ценили и точные советы опытного мастера, и его добронравие, готовность прийти на помощь, когда она требуется[557].
Вот и так, оказывается, можно было прожить в приснопамятные советские годы: выверяя каждый шаг и избегая, — по словам Н. Коржавина, — «всякого рода демонстраций»[558], но ни единой долькой не отступаться от лица и в меру отпущенного дара высказать в стихах все то или почти все то, что хотелось сказать.
