А тут как раз суд над тунеядцем И. Бродским, где позицию Союза писателей должен был бы представлять Д. Гранин, председательствовавший в Комиссии по работе с молодыми. Но Д. Гранин, который, — по словам И. Ефимова, — «умел прятаться в опасные моменты»[579], от этой чести по обыкновению уклонился. Поэтому за дело взялся В. — и отличился по полной: мало того что, опираясь на конфискованные КГБ стихи и дневник И. Бродского, напрочь отказал ему и в таланте, и в профессионализме («Поэта Бродского не существует. Переводчик, может, и есть, а поэта не существует!»), так еще и сочинил от имени Комиссии официальную справку, ни с кем ее не обсуждая, где были повторены те же обвинения — и в бездарности, и в антисоветской настроенности.
Конечно, будущего нобелиата осудили бы и без этой справки. Но подлог был так возмутителен, что, — говорит Я. Гордин, — «происшедшее объединило — правда, ненадолго — самых разных людей в нашем поколении», и родилось письмо 49-ти, где были выражены и надежда на то, что «справедливость по отношению к И. Бродскому будет восстановлена в законном порядке», и требование изгнать Е. Воеводина из состава Комиссии по работе с молодыми литераторами:
Мы, молодые литераторы Ленинграда, не можем, не желаем и не будем поддерживать никаких отношений с этим морально нечистоплотным человеком, порочащим организацию ленинградских писателей, дискредитирующим в глазах литературной молодежи деятельность Союза писателей[580].
«Собственно, — продолжает Я. Гордин, — этим письмом было начато движение „подписантов“ — людей, подписывавших коллективные петиции в защиту жертв незаконных процессов». Бродский все равно был отправлен в Норенскую, но и участь В. была решена.
На заседании, состоявшемся 26 марта 1964 года, В. пытался отбиваться: мол, он
влез в это дело не только потому, что ему поручил его Секретариат и партбюро, а потому, <…> что я как коммунист не могу принять своим сердцем людей, подобных Бродскому, — я презираю их всем сердцем. И поэтому я и на суде не мог выступать иначе, я говорил это по глубочайшему убеждению[581].
Однако и Е. Эткинд, рассказавший о позорной роли В. в ходе позорного процесса, и теперь уже сам Д. Гранин были неумолимы: за то, что «он обманул общественное доверие, злоупотребил своим положением, ввел в заблуждение суд, Е. Воеводин был единодушно из комиссии изгнан»[582].
Книги у него и потом, конечно, продолжали выходить, и фильмы, преимущественно о пограничниках, по его сценариям снимались, но среди питерских литераторов, хоть сколько-нибудь дорожащих своей репутацией, В. стал изгоем. О нем если и говорили, то как об алкоголике, что было по тем временам еще не так страшно, и как об информаторе КГБ, что уже несмываемо.
И тогда же возникла знаменитая эпиграмма, которая в различных модификациях и с новыми, случалось, фигурантами доживет до наших дней: «Скажи, скажи мне, Родина, / Как ты скрываешь зуд: / Ведь оба Воеводина / Вдоль по тебе ползут»[583].
Соч.: Эта сильная слабая женщина: Повесть, рассказы, очерки. Л.: Сов. писатель, 1987.
«Тебя Пастернак к телефону!»
Оцепеневшие родители уставились на меня. Шестиклассником, никому не сказавшись, я послал ему стихи и письмо. Это был первый решительный поступок, определивший мою жизнь. И вот он отозвался и приглашает к себе на два часа, в воскресенье[584].
И началась уникальная для русской поэзии история взаимоотношений мастера в силе и юного подмастерья. В. днюет и почти ночует в квартире на Лаврушинском и на переделкинской даче, говорит с автором о «Докторе Живаго», заучивает «Стихи из романа» и на званых обедах в обществе Б. Ливанова, С. Рихтера, О. Верейского, других знаменитостей читает, в перебивку с Пастернаком, собственные стихи[585].
Эти отношения длились дольше десятилетия, хотя, правду сказать, к концу пятидесятых они стали, кажется, уже нитевидными, и Т. Иванова, ближайшая соседка Пастернака по даче, вспоминает, что в разгар нобелевского скандала «Борис Леонидович грустно шутил: „Андрей, наверное, переселился на другую планету“».[586]
