С того момента, как Отто и Лейба покинули город Е., моя хроника стала намного богаче, и всё из-за того, что Отто начал вести записи и, что было для меня лестно и, если честно, непонятно – отсылать их мне. Я, конечно, как вы уже поняли, списал это на проникающую теперь во всё мудрость Отто, списал на то, что он уже каким-то образом знает, что я буду писать эти строки, но в то же время я понимал, что у Отто могли быть и другие причины такого выбора. Не знаю, как всё на самом деле, но далее я могу быть точнее не только в последовательности событий, но и более беспристрастным в описании эмоций, мыслей и мотивации этого удивительного человека.
Признаюсь, что написанное выше было максимально приближено к действительности, но в то же время мне приходилось многое додумывать. Я всего лишь человек, такой же, как вы, попавший в не совсем обычные обстоятельства, и рассказывать мне приходится о человеке, который больше, чем может вместить моё сознание. Я благодарен Отто за его выбор, за то, что именно мне он доверил свои размышления и одновременно боюсь – почему я? Почему не Цапкин или Думкина? Но оставим.
Следующий город, куда отправились Отто и Костя Лейба, – У-Дэ. Я не очень понимаю логику маршрута. От города Е. до города У-Дэ тысячи километров, и между ними ещё несколько крупных городов, но, видимо, у Отто был свой план, смысл которого мне понять не суждено.
«Следующим городом стал город Х.», – так начал своё первое письмо Отто, если можно называть письмом сообщение в Телеграме.
«Я даже не знаю, что больше впечатлило – сам город или плацкартный вагон, в котором мы ехали. Костя Лейба о поездах знал намного больше, чем я, и поэтому с самого начала пути пропал в вагоне-ресторане, оставив меня с попутчиком, абсолютно не говорящим по-русски. Мужчина ехал из Таджикистана на Дальний Восток, куда лежал и наш путь с Лейбой. Его звали Фазур, и на второй день нашего пути я начал называть его Фаза. Я ещё не сталкивался с людьми, чья культура так отлична от той, с которой я познакомился после того, как проснулся в гробу, и потому о многом хотел его расспросить.
Мне кажется, он понимал, что я спрашиваю, но не мог никаким образом ответить и только стеснительно улыбался, словно извиняясь, что не умеет толком поддержать беседу. И эта улыбка обворожила меня. В ней было столько честности и человечности, и я решил изучить его язык, чтобы к третьему дню узнать судьбу Фазы и зачем он едет на Дальний Восток совсем незнакомой ему страны.
Я попросил его написать на листке алфавит и несколько базовых слов: мать, отец, душа, любовь, ненависть, добро, зло, быть, жить, смерть, жизнь, идти, лететь, смотреть, знать. Ещё я попросил его как можно больше со мной говорить на своём языке, не пытаясь объясняться по-русски. К концу третьего дня я наконец смог понимать его и узнал историю этого человека. Каково же было моё разочарование, когда я понял, что никакой истории как таковой и нет, точнее, нет особенной истории, а есть только всесильная необходимость существовать. И здесь, в истории человека с самой искренней улыбкой, опять необходимость как-нибудь дожить до момента, когда сверху закидают землёй. Никаких идей, никаких целей. Я имею в виду те цели и идеи, что делают из человека не сосуд, в который заливается вселенский яд необходимости, заставляющей даже богов травиться им и „быть“ в угоду человечеству, а что-то большее, чем существо, боящееся неизбежности смерти и необходимости умирать. Вся история Фазы сводилась к тому, что на Дальнем Востоке, оказывается, легче всего получить гражданство. Есть какая-то правительственная программа по заселению этих территорий. И всё, больше ничего. Упрощённое гражданство и зарплата – единственное, зачем Фаза ехал в этом поезде. А искренняя улыбка, наверное, только от непонимания языка. Я надеюсь, что, когда мой путь закончится, мне не откроется правда о том, что загадочная улыбка Джоконды из необходимости позировать, чтобы получить от художника хоть каких-нибудь денег и прокормить себя; что непостижимая в искренности улыбка Будды оттого, что необходимость заставила и его умереть обычной человеческой смертью от заворота кишок.
К концу четвёртого дня нашего с Костей Лейбой пути на очередной станции в вагон погрузились будущие солдаты. В новой, ещё пахнущей складом военной форме не по размеру, они не выглядели как военные, не выглядели как солдаты, они были нелепы и напуганы, но честно бодрились перед будущей неизвестностью. В тот момент, когда они расселись по своим местам, похрустели сухпайками и успокоились, из вагона-ресторана вернулся Лейба и с ним четыре человека – две барышни и двое мужчин – все навеселе. Костя Лейба совсем уж панибратски хлопнул меня по плечу и сказал: «Я их просветлил». Я было рассердился и хотел уже сказать Косте, чтобы он заканчивал эксперименты, в результатах которых не уверен, но Лейба успокоил меня: „Я рассказал, только рассказал, никаких макушек“.
