Сколько людей я смогу охватить сидя здесь, на крыше поезда? Не так много, как мне бы хотелось, но люди на вокзале куда ценнее, чем те, что приходят на семинары. Из семинарных половина так никогда и не уедет из своего города, не сменит работу и не заведёт другой семьи. Люди прикипают, привыкают к стабильности, они не любят, когда в магазине рядом с домом перестают продавать привычный сорт кофе или пива. Они ненавидят, когда в подъезде делают ремонт, потому что с каждым выцарапанным рисунком на стенах их что-то связывает, рождает воспоминания. Люди на семинарах состоят из воспоминаний, а люди на вокзале состоят из надежды – надежды, что в конце пути будет новое и обязательно со знакомыми уже рисунками на стенах. Ещё они ценны тем, что разъедутся по другим городам, по малым посёлкам и деревням, а где мне ещё взять столь удобных последователей? Я сидел на крыше поезда и каждые две минуты повторял: „Хи-Ка“. У меня не было возможности воткнуть каждому по зубочистке в голову, но я видел, как от перрона отходили поезда, я понимал, что машинисты этих поездов теперь другие люди, а может, они и не люди вовсе, ведь я их лишаю необходимости быть людьми. Именно здесь, на крыше вагона, я понял, даже не понял, а почувствовал, как мне хочется всех их спасти. Наверное, у меня была такая же улыбка, как у Фазы, – искренняя и непонятная оттого, что я, Отто, как никогда близок к своему предназначению. Мне было тепло и уютно, только поначалу я не мог сравнить этот уют с чем-то ещё в моей жизни, пока не вспомнил момент, когда проснулся в гробу. Как там было тепло. Как было спокойно, но самое главное – тихо. Настолько глухая тишина, что вообще не осознаешь, что у тебя есть уши. Никаких звуков, ни запаха, ни света, и безграничный покой, он каждому гарантирован после смерти. Вот только бы успеть всем рассказать, что там, в гробу, есть только покой и больше никакой борьбы, необходимости, жизни после смерти, рая или ада. Но чтобы умереть так, чтобы эта смерть оказалась настоящим небытием, нужно сейчас, прямо сейчас отказаться от необходимости жить. И я решил, что поезда – мой способ. Семинары, конечно, хорошо, но хорошо для точечных целей, а сколько у меня осталось времени, чтобы наносить удары точечно? Что, если мать-могила захочет меня обратно уже через неделю? Но вот так, сидя на крыше несущегося по стране скорого поезда, проезжая многочисленные вокзалы, я смогу охватить очень много людей. Они разъедутся в неизвестных мне направлениях, и везде, где они окажутся, взойдёт зерно разума. После моего путешествия останется великая пустошь. Великая пустошь людская, великая пустошь, населённая только человеческими душами – бессмертными и освобождёнными».
После письма Отто я, признаться, усомнился не только в его уме, но и в его способностях, которые до того казались мне неоспоримыми. Как он может быть так фанатично влюблённым в человека, чтобы пытаться его спасти? И почему спасение он видит в избавлении человека от человеческой сущности? Зачем вообще спасать того, кто о спасении не просит? Меня вот, например, всегда напрягала ответственность в христианской религии перед Христом, который меня спас ценой собственной жизни. Меня упорно терзал вопрос: спас от чего, а если спас, почему я себя спасённым не чувствую, и ещё: а чего он меня спасал, если меня и в помине не было? Может, я не хочу быть спасённым. Может, я не хочу быть благодарным за это. Может, я вообще выбираю ад и Люцифера, об этом он не подумал? И Отто. Откуда он знает, что людям в поезде и на вокзале нужно его спасение? Что за самомнение? Может, человеку вообще никакое спасение не требуется. Оставьте уже человека в покое и не мешайте жить своими маленькими радостями и своими маленькими, незначительными проблемами, решая которые человек и понимает, что он живёт и имеет хоть какое-то значение. Пусть не перед вечностью, что нам вечность, когда мы сами конечны, пусть перед теми, кто смотрит на него каждое новое утро: дети и жены, мужья и братья, друзья и недруги – все те, благодаря кому мы знаем, что вообще существуем. Не надо нас спасать, дайте нам возможность жить без спасения, но с ощущением полноты жизни, и пускай эта полнота только из-за необходимости умирать.
