Компания смотрела на меня с нескрываемым интересом, как на экспонат в музее. Я предложил им сесть и почувствовал, что начинаю злиться. Злиться на Фазу, злиться на нелепых солдат, новых друзей Лейбы из вагона-ресторана, но одновременно я понял, что это не та злость, когда хочешь по-настоящему зла, это та злость, что зачастую бывает причиной любви, но любовь предваряет жалость. И мне стало их всех жалко. Я в них во всех влюбился. Влюбился в неразумность жизни и желание получить хоть глоток счастья, прежде чем необходимость заставит их делать всё то, из-за чего человек становится несчастным. Они галдели, шумели, а кто-то открыл бутылку водки и со стуком поставил на стол. На шум прибежала проводница – объёмная женщина лет сорока с опухшим от усталости лицом. „Пить нельзя!“ – истерично запищала она. Лейба протянул ей шоколадку и спросил: „А курить в тамбуре можно?“ – „Нет“, – отрезала проводница. Костя Лейба протянул ей ещё одну шоколадку, и стало можно курить в тамбуре и пить в вагоне. Я не мог понять природу чувства, возникшего во мне к этим людям. Словно спала пелена, словно я стал видеть их не теми, кем они сами себя считают, а теми, кто они есть на самом деле, такими, как если кто-нибудь соскрёб с их разума коросту, содрал её одним рывком, чтобы выступила кровь. Мне захотелось всех их сделать счастливыми прямо сейчас. Чтобы все они просто были и перестали жить. И Фаза с его необходимостью и искренней улыбкой, и солдаты, которые совсем не солдаты, и проводница с шоколадками, и компания из вагона-ресторана и Костя Лейба. Но Костя Лейба был мне ещё нужен в том своём неведении, в котором находился, поэтому я попросил его уйти обратно в вагон-ресторан, и, когда он ушёл, я закрыл глаза и сказал: „Хи-Ка“. Тишина обволокла меня. Люблю эту тишину: в ней тонет всё. Я открыл глаза. Все смотрели на меня. Я подошёл к каждому и потрогал макушки. Они были мягкими. Мне нечего было вставить им в макушки, и я попросил проводницу принести из вагона-ресторана зубочистки. Когда она вернулась, я воткнул их моим новым соратникам в головы. Поезд подъезжал к очередной крупной станции, где должен был стоять минут сорок. Когда он сбавил ход, но ещё не остановился, проводница открыла мне дверь. Я выбрался на крышу и стал ждать, когда мы подъедем к станции. Я чувствовал, как моя любовь, вызревшая из злости и жалости, уже вырвалась за пределы вагона и поезда. Ехавших со мной людей ей было мало. Нужны были все люди вообще.
