На похороны Андрея Михайловича Цапкина собралось очень много людей. Конечно, никого из них я не знал, кроме мужчин, в которых я признал тех двоих, что в своё время заказывали у меня клад и нашли Отто. Отто с Марианной тоже приехали. Думкина оказалась беременной и ни на секунду не отходила от Отто. Меня удивило, с какой нежностью он смотрел на Марианну и вообще теперь не был похож на того Отто, которого я знал. В нём словно стало больше человеческого, и, если бы я не помнил, кто он и что он, никогда бы не подумал, что это тот самый наш Отто. Они подошли ко мне, только когда Цапкина уже закопали и люди стали понемногу разъезжаться с кладбища, чтоб собраться чуть позже на поминках в одном из заказанных по этому случаю ресторанов.
После похорон Отто и Думкина не стали возвращаться в Сочи и остановились в квартире Цапкина на Воробьёвых горах. На следующий день вечером Отто позвонил мне и пригласил на ужин. Марианны дома не было – как я узнал позже, Отто отправил её самолётом обратно в Сочи. Когда я пришёл, в квартире истошно орал телевизор, видимо, громкость была выкручена на максимум. Отто открыл мне дверь, немного убавил звук и развалился на диване. Никакого ужина, по крайней мере в привычном понимании, не планировалось. Я сел в кресло. Отто показал пальцем на телевизор и сказал:
– Смотри.
Шло одно из многочисленных вечерних политических ток-шоу. Взрослые, я бы даже сказал, пожилые мужчины в дорогих костюмах и галстуках орали друг на друга так, словно собирались вцепиться оппоненту в горло и вырвать кадык голыми руками. Я давно уже не смотрел телевизор, но не сказать, что увидел что-то необычное. Вполне себе привычная картинка, но вот так, когда отвыкаешь, то не сразу можешь вникнуть в суть происходящего, в предмет дискуссии, и оттого создаётся впечатление, что смотришь не серьёзную передачу, а скорее что-то юмористическое, не верится, что подобное может происходить на самом деле.
– Что ты видишь? – спросил Отто.
– Цирк, – ответил я.
Отто усмехнулся.
– А ведь это правда, – он снова показал пальцем на телевизор.
– Ты же так на самом деле не думаешь?
– Думаю.
– Слушай, я уверен, что ты знаешь: у них чёткий, прописанный сценарий, вплоть до того, кто, когда и в какое время кому и что говорит.
– И я о том же, – Отто выключил телевизор. – Они задают тем самым нам параметры правды. Те смыслы, что мы начнём считать правдой.
– Да никто уже давно не верит телевизору, о чём ты? – Мне мысль Отто показалась совсем уже какой-то наивной и банальной.
– Ты не понял. Там совсем не дураки сидят, поверь мне, и они прекрасно понимают, что ни один разумный человек не поверит в слова, что несут эти идиоты, но только в том и замысел – заставить не верить телевизору. И не нужно будет доказывать зрителю, что чёрное – это белое. Достаточно будет сказать – мы считаем, что чёрное не может быть белым. Зритель фыркнет, скажет: «Опять врут, гады, значит, на самом деле чёрное – это белое». От обратного, понимаешь? Вот надо им, чтобы зритель перестал что-либо одобрять, эти вот мужички, орущие в телевизоре, будут до изнеможения доказывать, что надо одобрять. А зритель, как ты и сказал, телевизору не верит и сделает точно противоположные выводы, не осознавая, что это и было их целью.
– Кого «их»? – спросил я.
– Выгодоприобретателей. Ну да черт с ними, я тебя по делу позвал.
– По какому?
– Хочу отдать тебе ноутбук Цапкина, там файл с вашей книгой, хочу, чтобы ты продолжил.
Меня немного царапнуло «ваша книга». Всё же я считал книгу исключительно своей. Наивная детская ревность не ускользнула от Отто. Он улыбнулся и сказал:
– Я тоже немного помогу тебе, если ты не против. Ты пиши, как задумывал и как хочешь, я тоже немного напишу от себя, а то какой-то я у тебя совсем вымышленный персонаж получаюсь, а ты потом впишешь мой текст в общую канву, идёт?
– Зачем тебе это?
– Знаешь, если получится всё, что я задумал и так, как я задумал, должно же это быть кем-то объяснено и зафиксировано, пускай в виде книги. В конце концов, в начале было слово, так ведь? Я понимаю, для того чтобы ты писал честно, тебе нужно не догадываться, а знать, поэтому сегодня я посвящу тебя во все свои планы, и ты обо всём узнаешь без догадок и вымыслов, коими изобиловала первая части книги, и как это было у Андрея Михайловича.
Отто снова включил телевизор. Как раз в тот момент, когда на первом канале начался «Вечерний Ургант». Глаза мои смотрели телевизор, а разум не понимал, что я вижу. Мне вдруг стал ненавистен смех с экрана, может, он закадровый наложенный, а может, настоящий, не знаю, но я его ненавидел. «Над чем вы ржёте? – думал я. – Что вас так веселит, и почему я не понимаю этого веселья?» Отто, словно услышав мои мысли, сказал:
– Наверное, от того, что они слишком близко подошли к границе безумия, а веселье – всего лишь защитная реакция организма.
– Ага, вот только от этого как-то ещё беспокойней.
– Не стоит беспокоиться о том, что не можешь исправить, – ответил Отто.
– Тогда вообще ни о чём не стоит беспокоиться, получается?
– Не обязательно, что-то же ты можешь исправить.
– Я не знаю.
