– Так узнай. Ладно, нам пора.
– Куда? – спросил я.
– Туда, где тебе всё станет ясно, – ответил Отто.
Машина неслась по ночной Москве. Отто сидел рядом со мной на заднем сиденье, сложив руки на груди и закрыв глаза. Я смотрел в окно и думал, почему смерть Андрея Михайловича Цапкина, земля на могиле которого ещё не успела остыть, совсем не зацепила меня. И Отто, по всей видимости, тоже. Даже Марианна Думкина, как мне показалось, никаких эмоций на похоронах не испытывала. А ведь Цапкин ей был ближе всех, она называла его отцом. Что случилось? Почему мы все сделали вид, что его и не существовало никогда? Если бы не он, неясно, что было бы с Отто, я бы точно до сих пор сидел. И тут я понял: наше безразличие из-за странного чувства приближающихся перемен. И не таких перемен, когда что-то изменится исключительно в моей жизни, а в жизни как таковой. Всё из-за человека, который сидел рядом со мной на заднем сиденье машины. И в этом свете смерть Цапкина не только не омрачала действительности, она казалась уместной и логичной, будто она – всего лишь часть какого-то общего глобального плана, который пока остаётся для меня непостижимым.
Машина выскочила на МКАД, перестроилась в крайнюю левую полосу и начала набирать такую скорость, когда уже становится страшно и любые мысли останавливаются, чтобы держать разум в моменте. В том моменте, когда остро чувствуешь близость смерти и надеешься, что впереди окажется машина, едущая намного медленнее, из-за которой водитель хоть чуть-чуть сбросит скорость. Наконец машина замедлила ход и начала уходить с МКАД на шоссе. Я не успел прочитать на указателе, на какое шоссе именно, и не понимал, куда конкретно мы едем или хотя бы в какую сторону. Почему-то это меня взволновало. На шоссе был плотный поток, несмотря на позднее время, и машина поехала с комфортной для меня скоростью. Я успокоился и подумал: «Да какая разница, куда мы едем».
Часа через два мы свернули с шоссе и поехали по узкой гравийной дороге без освещения и указателей. Через полчаса трясучки я стал замечать по обочинам другие машины, стоявшие на аварийках. Стояли машины, как мне показалось, упорядоченно, словно указывая направление, куда двигаться. Ещё через какое-то время на обочинах я увидел людей. Сначала одного, затем небольшую группу, пока всё не слились в сплошной людской поток, с какой-то обречённостью шагающий в одном направлении. Отто тоже теперь смотрел в окно и время от времени повторял: «Хорошо, очень хорошо». Машина уже ехала еле-еле, потому что людей стало так много, что они не помещались на обочине и шли по дороге, а впереди вперемешку с людьми двигались другие машины. Если учитывать, что была уже глубокая ночь, на небо вывалилась полная луна и не было ни одного облачка, эта бесконечная вереница людей казалась шествием призраков, и не скрою, у меня где-то в груди холодком дал о себе знать уже знакомый и томительный мистический страх.
