– Я только за, Макс, – ответил я.
Делин всегда говорил «усугубить», когда предлагал встретиться и выпить. Пил он на самом деле очень редко, и никогда это не было попойкой. У Делина был немного извращённый вкус в выборе закуски и напитков. Например, больше всего он любил закусывать текилу сгущёнкой. Причём не сгущёнкой с хлебом или каким-нибудь печеньем, а прямо так – ложкой. Пил он немного, буквально три стопки, и под них уничтожал банку сгущёнки.
– Ты по-прежнему на Арбате обитаешь? – спросил Делин.
– Нет, сейчас на Воробьёвых, приедешь?
– Да, напиши адрес.
Я написал сообщение и стал ждать.
Макс Делин приехал через пару часов с бутылкой текилы и, как полагается, с банкой сгущёнки. Для себя я выбрал коньяк и порезал яблоко.
– У тебя всё нормально, Макс? – спросил я, когда он выпил первую стопку.
– Не то чтобы, просто, знаешь, Андрей, кажется, я начинаю уставать.
– От чего?
– От работы.
– Ты же никогда не считал, что суд – прям работа. Призвание же, нет?
– Да, но сегодня я почувствовал, что это именно работа. Скажу тебе, потому что знаю, что между нами останется. Знаешь, такое не в первый раз, конечно, но сегодня опять пришлось делать не по закону, а потому что надо.
Мне было интересно услышать, что думает Делин по поводу того, в чём и я замешан напрямую.
– Мне стало противно и тошно оттого, что приходится так делать. Разве таково моё призвание? Нет, Андрей, это работа. А если работа, то на такой работе я работать не хочу.
Мы проговорили до полуночи. И, скажу вам, я никогда не видел его до этого в смятении и в настолько подавленном состоянии. Когда Макс собрался домой, в дверях он сказал:
– Наверное, не скоро свидимся, Андрей. Я уехать из страны хочу.
– Куда? – спросил я.
– Не знаю пока. Это не так, что, дескать, я какой-то справедливости хочу в другом месте найти, везде одинаково, везде, где есть государство, и у нас ещё не самый худший вариант. Куда-нибудь туда хочу, где от самого себя спрятаться получится. Понимаешь?
– Понимаю, – ответил я. – Я тоже иногда об этом думаю.
Я закрыл за Максом Делиным дверь и набрал номер Отто:
– Наш общий знакомый скоро выйдет на свободу, – сказал я, когда Отто ответил.
– Это хорошо, – сказал он. – У меня тоже есть новость. Костю Лейбу отпустили.
Не знаю почему, но у меня возникло неприятное чувство – тревога, ощущение опасности, что ли. Старею, наверное, стало быть.
Ну что же, я снова сижу над этими буквами и снова пытаюсь собрать воедино мысли по поводу произошедших событий, тех событий, что случились, когда я освободился, то есть с октября прошлого года. Теперь же середина февраля уже следующего года. Передо мной стоит банка кока-колы объёмом 0,33, и я смотрю на неё так, словно это дуло пистолета, направленное мне в лицо. Я обещаю не открывать эту банку, пока не закончу то, что начал, пока не закончу начатую книгу или, по крайней мере, ту её часть, что суждено написать именно мне. Теперь я это воспринимаю как предназначение. Я освободился, как уже сказал, в октябре прошлого года благодаря Андрею Михайловичу Цапкину. Признаться, сначала я хотел вычеркнуть часть, что вышла из-под его руки, но, подумав, решил оставить. В конце концов, должны же вы взглянуть на историю не только моими глазами. Да и, по большому счету, пусть часть Цапкина останется хотя бы как дань памяти этому незаурядному человеку. Больше всего он хотел оставить после себя хоть какой-нибудь след, и, полагаю, я не имею никакого права лишать его такой возможности, тем более учитывая, сколько он для меня сделал в то время, когда я особо в этом нуждался. Я, конечно, говорю про моё заключение, которое, благодаря Андрею Михайловичу Цапкину, было, признаюсь, беззаботным. Ну и, конечно, моё освобождение без него вряд ли оказалось бы возможным. Не буду томить загадками и скажу сразу: Андрея Михайловича Цапкина с нами больше нет. Через неделю после моего освобождения он был убит – зарезан в подвале дома-музея на Арбате (да, я согласен с критикой Андрея Михайловича по поводу моей излишней конспирации в первой части и стану называть вещи своими именами). Я не знаю, зачем он пошёл туда. Всё-таки квартира на Воробьёвых была куда более безопасным местом в свете последних событий, но и такой развязки он ожидать никак не мог. В подвале дома-музея его поджидал Костя Лейба. Он нанёс Цапкину восемнадцать ножевых ранений. Удивительно, но ещё целую неделю врачи бились за его жизнь в реанимации, и был момент, когда появилась надежда. Цапкин пришёл в сознание и успел сказать только одно слово: Лейба. Я помню, как меня поразила реакция Отто на смерть Андрея Михайловича. Отто тогда ещё находился в Сочи. Когда я позвонил ему и сказал, что Цапкин умер, Отто усмехнулся и спросил: «Лейба?» Мне от этого вопроса стало неприятно, возникло ощущение, будто Отто не только знал, что такое случится, но и принимал, пускай и косвенное, но участие. Конечно, Отто никакого отношения к смерти Цапкина не имел, если можно вообще сказать, что с самого своего появления Отто мог хоть в чём-то не принимать участия.
