Блонди неплохо заработала и даже подружилась с некоторыми клиентами. Но самое страшное, призналась Блонди, что она – примерная, домашняя девочка, с высшим медицинским – стала радоваться шальным деньгам: ведь с одного контакта в сорок минут, она получала ровно столько, сколько получает, например, продавец за семь часов работы в магазине. Деньги становились мерилом жизни и она уже не боялась физически или психически больных, с коростой или язвами, лишь бы они щедро платили. Мне было искренне жаль эту красивую, молодую женщину, которая не совсем осознавала свое падение. Я не осуждала, но и не оправдывала ее – кто без греха, тот пусть первым бросит камень и заклеймит позором. Про себя я знала, что будь я одна, без детей, то предпочла бы умереть от голода, а не работать на панели.
Можно все всегда оправдать – каждый в этом мире продает то, что может: знания, уменя, опыт, мозги, руки… И проституция, как бы, не является исключением. Но в данном случае, перешагнув нравственную черту и делая деньги на слабостях человеческих, ты становишься бездушной машиной по удовлетворению чужих прихотей и желаний ради денег, торгуя телом, отдаешь и душу.
Блонди прислушалась к моему мнению и решила завязать, пока не поздно. Сначала она неудачно сошлась с очень состоятельным мужчиной, который постоянно ее подозревал в измене и жалел ей деньги даже на мороженое, а потом встретила нормального работягу, который не имел больших доходов, но ничего не жалел для нее и окружил настоящей любовью и заботой. Теперь я была спокойна за нее.
А потом, уж не знаю как, Одвард познакомился с владельцем магазина стройматериалов и у него появилась новая фишка – импорт стройматериалов из России. Идея казалась мужу такой заманчивой и перспективной, что он каждый вечер, по телефону, покорно выслушивал пять-шесть часов разглагольствований своего нового приятеля. Зануда говорил безастоновочно, размеренно и монотонно, как будто читал вечную, нескончаемую историю о житиях святых. Я, удивленная столь тесным мужским общением, как-то поинтересовалась у мужа предметом их разговоров, – потому что за эти сотни часов можно рассказать всемирную историю в лицах, – на что получила неожиданный ответ, что он и сам толком не знает, о чем Зануда постоянно говорит, а человек он нужный, поэтому и приходится терпеть его маразматический бред.
Я изнывала от безделия, и чтобы хоть чем-то занять себя, придумала написать книгу, посвященную русским женщинам, переехавшим жить в Норвегию, их проблемам и успехам здесь, в северной скандинавской сказке. К моему удивлению, муж одобрил мой почин, уверяя, что это будет интересно и норвежцам. Но весь мой творческий пыл скоро улетучился, потому что опять я беспокоилась от упорного молчания и адвоката и Директората по делам иностранцев. Я уже боялась лишний раз спрашивать мужа о разрешении забрать сюда детей, но та безосновательная медлительность, с которой длился процесс, сильно раздражала и, в конце-концов, пересилила страх.
Полчаса я настраивалась, держа трясущимися руками уже пятую сигарету и собирая в кучу все известные и нужные мне теперь норвежские фразы, потом набрала номер Директората и еще полчаса сосредоточенно слушала автоответчик, боясь пропустить или не понять голос живого человека.
И вот, чудо свершилось – чей-то женский голос поздоровался и замолчал в ожидании ответа. От напряжения я чуть не потеряла сознание и еле-еле, расстягивая слова, стала выдавливать из себя сплошную абракадабру и что-то не совсем членораздельное. Более тупой я себя никогда не чувствовала. Голос очень точно оценил свои шансы понять меня на норвежском и поэтому совершенно спокойно предложил говорить мне на русском. После минутного замешательства, в течение которого произошло переключение на родной язык, я изложила суть проблемы.
