Фон Вольфсвинкель не упомянул о забытой в мастерской речи, просто подтвердил, что план украден. Он не углублялся в объяснения, почему план не находился в сейфе, опасаясь критиковать Наймита перед королем, и не касался вопроса отхожих мест и селитры.
Очередь дошла до Лаванды, и она решительно сказала:
– Я невиновна!
Жакар язвительно рассмеялся:
– Больше тебе нечего сказать в свое оправдание?
– Нечего, сир.
– Кому ты несла чай?
– Одной прачке, у нее был понос.
– По… Ладно, оставим это. Отвар был холодный или горячий?
– Не заметила, сир.
– Согнутая ложка, несвежая салфетка, подгорелый кекс?
– Я спешила, сир.
– М-м-м.
Суд неотвратимо приближался к приговору. Улики скудные, однако король казнил и за меньшее, а иногда и вовсе ни за что.
– Есть еще свидетели?
Флориан сжал губы, надо сидеть и молчать. Карусель кружилась все быстрей.
– Нет? В таком случае суд выносит приговор.
Король поднял скипетр. Секунда, и все кончено. Отменить приговор нельзя.
Флориан ломал пальцы. Лаванда, стоявшая у подножия трона, заметно выросла в его глазах. Ни единого раза не склонила голову перед тираном, и вот теперь взмах скипетра лишит ее жизни. Сам Флориан как будто уменьшился. Знакомое, привычное чувство: он был тенью Батиста, тенью отца. Комнатной собачонкой. И никогда не смел сказать, что думает, не ощущал в себе мужества и энергии. Если бы в воровстве обвиняли его, он без колебаний сдал бы Лаванду. Но обвинили ее, и Флориан готов был все отдать, чтобы ее отпустили. Считаные мгновения оставались до удара скипетра, до свободы или наказания. Считаные мгновения отделяли Флориана от самого себя, подлость от подвига, нерешительность от решения. Он дал себе труд заметить важность этого мгновения, и его пронзило будто молнией, кровь застыла в жилах, затем побежала вновь.
Флориан бросился к трону, подняв руку, словно школьник на уроке. Отец попытался его удержать, но не успел. Жакар замер, держа скипетр на весу.
– Что такое? Что тебе надо? Кто ты?
– Флориан фон Вольфсвинкель, сын придворного архитектора.
Флориан не узнал собственного голоса. Сила более могучая, чем он, избавила его от необходимости произнести «сир» или «ваше величество».
– И что? У тебя свидетельство?
– Нет, признание.
– Надо говорить: признание, сир. Итак, я слушаю.
– Это я украл план Бойни.
Жакар взглянул на стоящего перед ним бледного подростка с ротиком-сердечком, в надвинутой на лоб шапочке. Король положил скипетр себе на колени.
– Зачем?
– Чтобы насолить отцу, он хочет сделать из меня архитектора.
Фон Вольфсвинкель-старший чуть не задохнулся от ужаса и стыда.
– Расскажи поподробнее, – приказал Жакар, уничтожив взглядом своего архитектора.
Флориан уверенно начал:
– Мы поднимались на башню во время церемонии Последнего Кирпича. Отец забыл листок с речью и отправил меня за ним. Он не может говорить на публике без бумажки. Жалкий человек! План лежал на столе, он его оставил там уходя. С его стороны большая небрежность, понимаю. Я взял план.
– И тебя никто не видел?
– Возможно, Бенуа, он отпер мне дверь.
– Бенуа, мажордом?
– Именно.
– Именно,
– Он вас ослушался.
Лаванда смотрела на Флориана, разинув рот. Наймит дивился собственному удивлению. Сердце Манфреда колотилось так, что готово было выскочить в окно. Фон Вольфсвинкель тихо подвывал. Илария грозно сложила руки на плоской груди. Бенуа обливался холодным потом, что заметно повредило его рыжим кудрям. Теперь он тоже заслужил убийственный взгляд.
– И что ты сделал с планом? Отдал его кому-нибудь?
Флориан не сомневался, что кусочек пергамента благополучно добрался до мятежников, и неожиданно взял их под защиту:
– Нет.
– Он в крепости?
– Нет.
– Где же он?!
– Я его сжег.
– Что-что?
– Сжег.
– Сжег?!
– Сжег.
Жакара чуть удар не хватил. Инферналь наклонился к нему, теребя бородку. Последовал удар скипетром.
– Виновен. Государственная измена. Белый остров. Сегодня ночью.
Флориан улыбнулся. Он отправлялся в ад, но это не имело значения. За одну минуту он совершил много больше, чем за долгие годы. К лодке привяжут нового Флориана. Он лишился будущего, зато нашел самого себя.
В день первой четверти январской луны Лисандр долго ждал Лаванду в канавке. Опоздание резало его ножом. А Лаванда между тем сидела в тепле у себя в гостиной и занималась с Манфредом алгеброй. Старик поклялся, что его дочь отныне не подойдет к мятежникам на пушечный выстрел. Но откуда Лисандр мог узнать об этом? Он думал: не обиделась ли она на него? Он не должен был убегать так стремительно. А вдруг случилось ужасное? Вдруг Лаванда попыталась похитить план Бойни и ее схватили? Вдруг она погибла?!
Лисандр гладил кота, и с каждой минутой мысли становились мрачнее.
В полдень он понял, что ждать нечего, и медленно направился в сторону леса. Решил идти прямиком в Гиблый, и наплевать ему на суп.
