Кортеж покинул крепость с большим опозданием, оставил позади реку, набухшую водой прилива, набережную, затопленную волнами, мешки с песком, которыми загородилась прибрежная деревня. В густо-фиолетовом небе луна, проглоченная облаками, была пока что бледным сиянием. Кареты медленно двигались по обледенелым дорогам. Они не проехали и половины пути, как вдруг огромное светило скатилось на спину одного из холмов. Засверкала снежная изморось, открывая перед ними световую стезю. Облака расступились перед ослепительно-белым лучом, словно занавес в театре. Засверкала сбруя, голубыми драконами вился пар возле лошадиных ноздрей.
В карете, где сидели Наймит, Бюиссон-Делаэ и барон де Кретон, царила атмосфера легкого веселья. На свободное место, предназначенное для Виктории, сложили шляпы.
В карете, где ехали Жакар, герцог Инферналь, принц Август и Филипп, баронет Отой, на всех давила невыносимая тяжесть. Август не раз порывался выскочить из кареты и пойти пешком. Казалось, от Жакара исходили ядовитые испарения. За долгие дни сидения в крепости в нем скопилась отрава, измена Виктории выпустила ее наружу. Король готов был перевернуть землю и небо, лишь бы найти того, кто наставил ему рога. Он подозревал каждого, кто носил панталоны и шейный платок.
Справа от него неузнанный злодей поправлял свой платок после каждого ухаба. Филипп поздравлял себя с новой победой. Сама королева! Во всех смыслах слова великолепнейшая из всех женщин, что когда-либо поддавались его обаянию. Она заставила его поклясться, что он никому ничего не скажет. И тщеславный Филипп, искренне боясь кузена Жакара, в самом деле хранил молчание. Они были крайне осторожны. Кроме Эмилии, тоже напуганной, никто и никогда не видел, как он входил или выходил из летнего или зимнего будуара. Зная острый нюх мужа, Виктория всякий раз тщательно отмывала и обтирала духами свое белоснежное тело. Исключительное везенье: Филипп станет отцом принца или принцессы! Желательно, конечно, принца, а то вдруг Гиблый лес потребует еще одну жертву. В любом случае нужно извлечь из этого выгоду. Небольшой шантаж, и он станет герцогом, будет владеть обширными землями. Филипп мечтал о своем лучезарном будущем, а рядом король мысленно убивал его самыми изощренными способами.
Единственное, что отвлекало короля от кровожадных планов, но погружало в еще большую мрачность, – благовоние, чей аромат витал в карете. Редкий, но почему-то знакомый. Приятный, но в то же время раздражающий. Сложный и глубокий. Жакар принюхался раз, другой, третий… Август про себя в который раз посетовал на его дурные манеры и ничего не высказал вслух. Внезапно Жакара осенило: карета качнула его к сидящему напротив Инферналю. Король чуть не уткнулся носом в плечо герцога. Потом молча выпрямился, стиснул зубы и кулак, так что перчатка заскрипела.
Запах. Тот самый. Запах стрелы Сильвена Удачи и разоренного охотничьего павильона. Жакар не сомневался, что это запах мятежников и подлых засад. Теперь зловещий аромат исходил от одежды его собственного канцлера. Инферналь. Король вывел негодяя на чистую воду. Тот обманул его, закабалил, собирался отравить королеву. Его главная цель – лишить Жакара престола. Изменник. Подлый, низкий предатель.
Тревожный аромат в королевской карете означал следующее: во-первых, мятежники затеяли новую каверзу, во-вторых, Инферналь завтра же переселится на остров, загаженный птицами. Он надушился, без сомнения для того, чтобы мятежники вечером признали его своим и пощадили. Вот оно что! Разгадка очевидна. Главный лазутчик во дворце – Инферналь! Это он сообщил убийцам о дне, часе и месте королевской охоты, надеясь, что короля подстрелят как оленя. Проклятый сатана!
Как поступить? Отменить все? У Жакара проснулись сомнения. Осторожность подсказывала, что нужно повернуть обратно, а уязвленное самолюбие гнало вперед. Он смотрел в окно, разрисованное морозом. Огни Иса мерцали, как светлячки, между рукавами холмов. Затмение уже отхватило край луны, она краснела надкушенным яблоком. Одной луны достаточно, чтобы свести его с ума. Он чувствовал надвигающееся безумие. Как сохранить здравый рассудок? Жакар ничего не отменил, лишь жевал горький миндаль и пожирал канцлера злобным взглядом.
Инферналь находился в немалой растерянности, он с трудом выдерживал упорный взгляд короля и не мог понять, чем его прогневил. Наймит надушил его незаметно, как раз перед выходом, положив руку в перчатке на плечо в знак дружеского расположения. А затем, вспомнив, что забыл шляпу, вернулся к себе, кинул перчатку в огонь и вымыл руки мятной водой.
Герцог никогда не отличался искренностью, поэтому его недоумение Жакар счел очередным притворством. Миндаль отчаянно горчил. Король яростно пережевывал его, стараясь всеми силами сосредоточиться на терпком вкусе. Только горечь миндаля удерживала его от убийства.
