И не родятся. Жакар всегда это знал. Гибриды не дают потомства. Очевидное доказательство: мул. Всю жизнь он терзался страхом, что ему не суждено иметь детей, что он останется без потомства, что их трон займет другая династия. Дальний родственник из дальних стран.
Разочарование Виктории росло с каждым месяцем.
Жакар оглядел прическу жены.
– Головной убор… Сетка тебе очень идет.
И заметил, что обращается не к Виктории. А к своему отражению в зеркале. У него не хватало мужества посмотреть Виктории в глаза. Ланселот спас его, появившись с напоминанием о начале церемонии.
Виктория оперлась на руку мужа, торжественно шествуя по дворцу. Детей он зачать не мог, зато сделал ее королевой, и с этой точки зрения полезен по-прежнему. Виктория обошла множество помещений, чтобы все успели ею налюбоваться, так что они очень долго добирались до главной башни, возле которой мерзло простонародье, созерцая королевский лифт.
Появление монаршей четы встретили овацией. Между Наймитом и Инферналем стоял главный архитектор и держал в одной руке позолоченный мастерок, а в другой – пресловутый Последний Кирпич с печатью Жакара. Все захлопали, когда королева опустилась на летающий диван. Остальные начали долгий подъем по узкой винтовой лестнице с крутыми ступенями. Архитектор задыхался от тревоги. Он не видел, куда ступал, и с трудом перебирал рукой по канату, заменявшему перила. Мастерок и кирпич он передал Флориану, который шел за ним следом. Свободную руку архитектор прижал к тоге, чтобы успокоиться и нащупать листок с речью. Стало только хуже. Он впал в панику.
Листка не было. Фон Вольфсвинкель вдруг вспомнил, что положил листок возле бювара, чтобы просохли чернила! Там он его и забыл из-за проклятого Наймита, черт бы его побрал вместе с отхожим местом! Рискуя оступиться, он обернулся к сыну и прошептал ему на ухо:
– Флориан! Моя речь. В мастерской. Третий стол у окна. Быстрее. Беги быстрей!
Флориан сглотнул. Спускаться вниз? Против потока идущих вверх? Невозможно! Лестница забита. А у него в руках Кирпич и мастерок!
Он стоял вместо того, чтобы бежать, отец его подтолкнул.
– Очнись же, дурень! Скорей!
Флориан двинулся вниз. После тысячи извинений добрался все-таки до выхода из башни, кинулся в мастерскую, обнаружил, что забыл ключ, вернулся к башне, умолил Бенуа, который наблюдал за входящими, пойти с ним и отпереть ненавистную мастерскую. Мажордом остался стоять на пороге, Флориан, стремительный как ветер, бросился к третьему столу у окна, схватил листок с речью, а заодно и бювар, и вдруг услышал у себя за плечом: звяк!
Он обернулся. В стене между двумя шкафами была дверь, еще с тех времен, когда мастерская служила гостиной. Ею давно никто не пользовался. Сейчас дверь приоткрылась. А до того, как захлопнулась, Флориан успел заметить стоптанный башмак.
И сразу узнал его. Сомнений нет. Что понадобилось этой проныре? Флориан окинул взглядом мастерскую. Все в порядке, нервничал только Бенуа, шевеля пальцами-червями над связкой ключей. От напряжения он потел, от пота волосы завивались барашком, а завитушки его раздражали. Привычный замкнутый круг.
– Господин Флориан, полагаю, ваш батюшка очень волнуется.
– Едва ли. Он знает, где я.
– Он волнуется не за вас, он волнуется из-за Кирпича и мастерка.
– Да. Действительно. Иду.
Манфред, бледный как смерть, затаил дыхание.
– Лаванда, дитя мое! Где ты это взяла?
Лаванда и сама удивилась, что нашла драгоценный план, не разрубив сейф топором.
– Не важно, папа! Главное, он у нас.
– Главное, Лаванда, чтобы ты осталась жива. Главное, избавиться от него как можно скорее. Скажи правду, ты стащила ключ с моей связки?
– Неважно, папа.
Манфред с трудом перевел дух. Лаванда отвечала ему «неважно» по три раза на дню. Пора бы к этому привыкнуть. Но он не мог допустить мысли, что его дочь закончит свои дни на Белом острове. Несчастная Мадлен, связанная, на дне лодке, ставшая совсем крошечной от ужаса, так и стояла у него перед глазами. Месяц прошел, как та лодка растворилась в ночи. Бенуа в отместку за то, что она его отвергла, донес на нее, обвинив во множестве всяких проступков, которые выдумал сам.
Много картин теснилось перед внутренним взором Манфреда, за один год он постарел на десять лет. Под глазами залегли черные тени, вокруг рта образовались горькие складки. Голова с высоким лбом и залысинами держалась не так горделиво, как прежде. Только длинные ноги по-прежнему пересекали узкую гостиную одним скользящим шагом. Отточенными движениями старик распластал план Бойни на оловянном подносе, прикрыл салфеткой, на салфетку поставил холодный чайник и блюдце, на блюдце – свою чашку с пригубленным отваром ромашки, витую ложечку и подгоревший бисквит, отложенный для себя. Сдул крошки и распорядился:
– Отнеси чай Лорану Лемуану, пока они заняты Последним Кирпичом.
– Будет забавно, папа, если король уронит Кирпич Бенуа на башку и если…
– Помолчи, Лаванда, – оборвал дочь Манфред и вручил ей поднос. – Постарайся не попасться на глаза Иларии, ведь сейчас ты должна чистить серебро.
