Моя мама поселилась в деревне, неподалеку от своего родного хутора. Там ей поначалу не давали прописку – председатель местного сельсовета сказал, что бандитам не место в их деревне. Наконец секретарь сельсовета сжалился над ней и прописал ее в деревне, и мама получила даже место учетчицы в колхозе. Сам председатель сельского совета не умел даже писать. Мои мама и ее сестра – обе рассказывают, как было тяжело привыкать к Советской Эстонии. Эстонской Республики уже не было, утратилось и взаимное доверие, забылась когда-то само собой разумеющаяся взаимовыручка, сейчас же советская власть наказывала людей даже за помощь. В лагере они повидали много горя, но там все-таки находились весьма образованные люди, и выражение сочувствия и взаимная поддержка среди них были обычным явлением. Когда они вернулись в Эстонию, здесь, казалось, все безмолвствовало. Никто ничего не спрашивал, никто никому не сочувствовал. Моя мама считает, что это происходило потому, что людям жилось трудно, ведь они лишились всего – и дома, и состояния, к тому же они должны были выполнять в колхозе тяжелую работу.
Годами находившиеся под страхом люди в тисках политической пропаганды неизбежно начинали привыкать к советской правовой несправедливости. Страх диктовал взаимоотношения между ними. Насилие пронизывало каждодневную жизнь и вторгалось в душу. По словам бывшего работника советской милиции Антса Сальма, после войны на территории Эстонии террор осуществляли вернувшиеся с войны, малообразованные и кровожадные работники органов безопасности, оказавшиеся на чужой земле. С точки зрения Сталина, следовало уничтожать не только врагов советского порядка, но и весь их род вплоть до последнего колена. К счастью, в 1953 году Сталин скончался.
Правовед и бывший государственный прокурор Херберт Линдмяэ как-то сказал мне в телефонном интервью, что вся политика сталинского периода была криминальной, и всякая деятельность, направленная на ослабление советского порядка, считалась в СССР уголовно наказуемой. Решения принимали судьи с 3–4-классным образованием, получившие юридическую подготовку в органах безопасности. Хейно Ноор добавляет, что таким образом определялось место человека в социальной иерархии – то, где он должен находиться и как вести себя в этой системе. При отсутствии надежды на спасение от насилия происходит отторжение от себя близких людей. С людьми, оставшимися в живых, могла произойти метаморфоза. В этом отношении Советский Союз предоставлял возможность превратиться в нового человека –
По мнению мамы, ожесточение людей и противоречивое отношение к новому порядку проявлялось и в том, что люди писали много доносов, словно не понимая, что несправедливым был советский государственный порядок, а не сосед, сердито взглянувший на тебя. Все такие письма моя мама уничтожала из опасения, что снова начнутся аресты и людей опять будут высылать из родных мест. Моя мама брала на себя большой риск, ведь если бы ее поступок раскрылся, она могла бы угодить в тюрьму. В то же время многие люди пошли на поводу системы и стали говорить на том языке, на котором говорили представители новой власти. Многие доносили и из-за денежного поощрения.
По словам Хейно Ноора, для того чтобы избежать боли и сопутствующего государственному насилию ужаса, человек готов радикально исказить правду. Разделяя мировоззрение властей, человек получает возможность остаться в живых, а значит, испытать большее счастье. Такой человек естественно начинает считать себя настолько же всевластным, как и сама власть, частью которой он себя осознает. Тоталитарное сознание отказывается замечать явную несправедливость, оно заставляет человека поверить в невероятное. Это напоминает детскую психологию. Люди верили в определенную законность, и этим объясняется то, почему они не сочувствовали жертвам и порой не сочувствуют и сегодня. Это касалось и отношений между самыми близкими людьми, ибо советская пропаганда внушала, что в советском обществе отсутствует несправедливость. Вера в то, что все происходит по справедливости, освобождала отдельно взятого человека от ответственности.
