Исправительно-трудовой лагерь, ставший местом жительства мамы и тети, окружала колючая проволока, по периметру стояли караульные вышки. Моя мама никогда не могла предположить, что Советский Союз, провозгласивший себя колыбелью революции, так безжалостно унижал людей, отнимая у них все права на гуманное отношение и право на защиту. Везде, куда только бросишь взгляд, были заключенные. Темная человеческая полоса двигалась в сторону горы, такой же темной от людей. Мама и тетя вначале думали, что это лес, но позднее выяснилось, что это и были заключенные – рабы Советского Союза. Маму шокировал и обедневший от насилия язык, используемый охранниками для общения с людьми: «встать!», «строиться!», «марш на работу!», «бери совковую лопату, кирку, краску и кисть!». Все происходило в атмосфере принуждения и террора. В то же время заключенным повторяли созданный на основе статей Уголовного кодекса РСФСР миф, что они-де являются бандитами, предателями советского государства, фашистами. Но именно рабским трудом этих людей развивалась промышленность Советского Союза.
Их поселили в большом бараке, куда помещалось около 300 человек. Там стояли двухэтажные нары, где спали по двое. О какой-либо приватности не могло быть и речи, не было даже постельного белья. В день выдавали 200 г хлеба и жидкий суп, в котором плавала пара капустных листьев. От супа дурно пахло, иногда в нем попадались маленькие черви. Вначале моя мама и тетя никак не могли есть этот суп из почерневших от долгого пользования жестяных мисок. К тому же не было и ложек. «Если не едите, то отдайте его нам», говорили другие заключенные. Вначале они так и делали, и те были им благодарны.
Еще раньше в лагере оказалась и Армильде Мяэотс, сестра мужа их старшей сестры Лейды. Армильде стала в лагере для мамы и тети вместо матери. Она-то и предупредила, что без еды они долго не выдержат. Заключенным, которые падали от слабости и голода, идя в колонне под охраной вооруженных охранников с собаками, другие не могли помочь, и они так и оставались валяться на земле, пока сотрудник НКВД не констатировал смерть. Когда мертвых вывозили из лагеря, охранник у ворот бил их молотком по голове, чтобы быть уверенным в их смерти. Моя мама и тетя не всегда выдерживали непосильный труд. Камни, которые они должны были дробить в карьере киркой, по своим размерам были больше мамы и тети. Из-за голода мама покрылась белыми пузырьками, а руки у тети так болели, что она не могла даже шевелить ими. Им помогла Армильде. Она была арестована еще весной, когда к ней на хутор пришла девушка-комсомолка и приказала начать весенний сев. Армильде ей в ответ: «Ты, милочка, еще ребенок и не знаешь, когда надо начинать сеять. А я всю жизнь с землей работаю и знаю, что когда мне делать!» На следующий день работники НКВД пришли за Армильдой, и для матери маленьких детей началась дорога в исправительно-трудовые сталинские лагеря. Вина ее состояла в том, что она осмелилась высказать свое мнение советскому чиновнику, не сведущему в сельских делах.
Позднее мои мама и тетя вместе с другими заключенными были направлены на строительство Молотова – города, получившего свое название в честь знаменитого советского партийного деятеля. Зимой им выдавали поношенную солдатскую форму, ватные штаны и длинную шинель, высокие валенки с задранным носком и буденовку на голову. Летом полагалось черное платье. Заключенные (среди них и моя мама вместе с сестрой-близняшкой) красили на высоких лесах корпуса кораблей. Там, на высоте, люди выглядели крохотными точками. Многие работники срывались с лесов. Мама видела, как таким образом погибли три эстонки, одна немка и одна полячка. Это значило, что смерть постоянно находилась рядом.
Однажды их повели в Молотов очищать новые дома от строительного мусора. Бригадир поставил маму откачивать воду из котлована для будущего дома. Там она увидела металлическую трубу и подула в нее, труба отозвалась эхом. Тогда мама стала напевать в трубу «Серенаду» Шуберта – она выучила эту песню во время немецкой оккупации, когда знаменитая оперная певица Женни Сиймон проводила лето у своих родственников, а репетировать приходила к сестре Оскара Лидии. «В лагере всегда стоял шум и галдеж. И вдруг я оказалась совершенно одна, хотя это и было опасно для молодой женщины в тех условиях, так как вокруг шныряли грозного вида заключенные-уголовники. Но то был один из лучших для меня дней. Я пела в эту трубу, и мне казалось, что я стою на оперной сцене или нахожусь дома, рядом с мамой и сестрами, и пою, самозабвенно пою…». Мама говорила, что гнетущая обстановка лагеря требовала ухода в мир грез, обратно, в прошлое, где все были счастливы и защищены.
