К моменту встречи с Ниванкой министр Ойдерма успел заметно постареть и казался озабоченным, он интуитивно чувствовал, что Эстонию ждут впереди еще большие ужасы, так как великое агрессивное соседнее государство вступило на территорию Эстонии. Ниванка вспоминает: «Он сказал, приходи, мол, на Тоомпеа, поговорим. Я пошла. Он был очень серьезен, не было и следа от того жизнерадостного Ойдерма. И он пытался объяснить мне, почему Эстония подписала этот договор с Советским Союзом. Он начал с того, что сказал: «Думаю, вы останетесь в этом мире дольше, чем я. И потому я хочу, чтоб вы знали и, может быть, вы объясните заключение этого договора, когда понадобится». В Финляндии, собственно, Эстонию обвиняли в том, что она подписала договор о базах. Ойдерма подтвердил, что никакой другой возможности не было. «Оставалось 24 часа, и русская армия стояла у границы». Еще он добавил: «Я всегда старался относиться к жизни с юмором, но теперь мне кажется, что каждое утро я начинаю свой путь в Каноссу. Что мы хотели предотвратить, так это то, чтобы Эстония, эта страна, где живет сейчас эстонский народ, не превратилась в кровавую лужу, чтобы народ хотя бы физически оставался в живых». Именно так он сказал и добавил: «Пожертвовать придется еще большим! А что с нами будет, кто в правительстве, это совершенно другое дело».[52] Ойдерма еще рассказывал, что Гитлер, в свою очередь, требовал от эстонского государства 100 млн. крон за достояние тех немцев, которых по договоренности Гитлера и Сталина «позвали» из Эстонии домой. Вскоре после оккупации Эстонии НКВД арестовал министра Ойдерма и отправил в лагерь, где его ожидала мучительная смерть.
Профессор английской филологии Тартуского университета Антс Орас пишет: «Когда Финляндия, уставшая от войны в одиночку, наконец, проиграла ее, Эстонию охватило чувство подавленности. То же самое было и в случае с Польшей. Снова победило грубое насилие, и не было никакой надежды на восстановление справедливости. Казалось, будто пробил час для нашей страны».[53]
Историк Ээро Медияйнен напоминает, что в своей внешней политике эстонцы искренне надеялись, что в мире утвердятся принципы либеральной демократии. Верили, что основным орудием новой демократической дипломатии станет разрешение проблем мирным путем, через переговоры на международном уровне. Реальную поддержку ожидали получить от Лиги Наций, особенно по тем пунктам, которые обязывали членов Лиги поддерживать друг друга в военном плане.
Перспективы Балтийских стран не были лучезарными. Великие соседи не были довольны своим положением, и их целью было изменить после войны условия Версальского мирного договора. Вскоре Россия и Германия нашли общий язык, и после заключенного в 1922 году Раппальского договора между ними начало развиваться тесное сотрудничество во всех областях, в том числе и военное сотрудничество. Это порождало в странах Балтии тревогу, но, к счастью, нестабильная внутреннеполитическая ситуация в обеих державах не способствовала эффективной внешней политике.
Положение Балтийских стран стало угрожающим в начале 1930-х годов. Как в Германии, так и в Советском Союзе властвовал основанный на диктатуре одной партии и одного человека милитаристский режим, что одновременно означало и активизацию внешней политики этих стран.
Для стран, выигравших Первую мировую войну, становилось все труднее сохранять свои позиции. Никакой новой системы вместо старой создать не удалось. Единой Европы, которую эстонцы идеализировали в начале столетия, уже не существовало. Европа, в которой существовала независимая Эстония, была экономически, политически и особенно идеологически раздроблена. В стремлении эстонцев к Европе и идентификации себя европейцами наступил кризис. Это была уже не та Европа, в которую стремились молодые эстонцы. Оказалось, что Европа еще не была готова к демократии. Или скорее наоборот – демократическая Эстония уже не годилась Европе. Все отчетливей представлялась опасность государственной безопасности.[54]
Виктор Кравченко пишет, что не мог поверить в договор, развязавший Гитлеру руки для начала войны с Польшей и остальной Европой. Как и многие, Кравченко был уверен, что это какое-то недоразумение. Ведь о ненависти к нацистам говорилось годами.
