30 июля, под вечер, мамина сестра-двойняшка Вайке была с коровами на пастбище. Когда отступающая из Паламузе Красная армия добралась до их родной деревни, моя мама находилась у старшей сестры Лейды. Все повторилось: вдруг началась стрельба, мама крикнула детям: «Бегите!» Откуда-то появилась соседка (позднее оказалось, что она сотрудничала с КГБ), схватила Вайке за руку и потащила в сторону леса – ей зачем-то вдруг понадобился пчелиный рой. А тем временем пули решетили стены дома. Тут Вайке заметила свою старшую сестру, устремившуюся ей на помощь. Коровы, лошади и овцы оставались на выгоне. Выли и заливались лаем собаки, но потом убежали и они. Вайке и Лейда четыре километра по лесным тропам пробирались за своей семьей, чтобы вместе спрятаться в каменном подвале у знакомых.
Неожиданно в небе появился немецкий самолет, сбрасывающий бомбы на красноармейцев, покружился над Чудским озером и открыл огонь по убегающим. Моя мама, крепко державшая за руку свою сестру-близняшку, рассказывала, что они никак не могли тогда понять, каким образом беженцы могут быть опасны для немцев. Когда они увидели падающую бомбу, мать крикнула им: «Ложись!» Моя мама вспоминала: «Мы легли, когда бомба уже взорвалась, или это взрывной волной нас бросило наземь.… Мы добежали до соседского подвала. Главное, было где укрыться, мы сидели на холодном каменном полу, в легкой летней одежде, босые. Так мы оказались между немецкой и русской армиями».
Неделю мы провели в подвале, и тогда Лейда сказала, что надо набраться храбрости и сходить домой за одеждой. Моя мама до сих пор удивляется, откуда нашлась у них эта смелость. Хутора, мимо которых они проходили, были заполнены ранеными красноармейцами. Хлебные поля, которые еще неделю назад волнами колыхались на ветру (моя мама говорила, что ей нравилось смотреть на эти ритмичные движения, напоминающие песню или танец), теперь были растоптаны кавалерией и уже не могли отдать людям зерно.
Армия уничтожила весь домашний скот и птиц, не было даже собаки. Моя мама тихонько подзывала ее по кличке, но ее нигде не было видно. Из шкафов все было выброшено, простыни солдаты использовали на перевязки. В момент, когда беженцы вошли в дом, кто-то из солдат совал в рот муку, кто-то ел поставленное моей бабушкой тесто. Моя мать говорила, что все вокруг изменилось до неузнаваемости и выглядело совершенно удручающе, и солдаты выглядели как сумасшедшие, так как остались в немецком окружении, выбраться из которого им было сложно.
При виде такой картины сестры поспешили прочь из родной деревни. На обратном пути в лесу им повстречался молодой парнишка, бледный, в слезах, он рассказал, что по поручению комсомола он должен был гнать большое стадо коров из Выру за 100 километров в Россию. Угон скота в Россию был одним из тактических шагов Сталина. По пути часть коров попала под немецкую бомбежку, часть разбежалась, часть просто пала. Коров никто не доил, вымя разрывалось от молока. Паренек заблудился и теперь не знал что делать. Сестры позвали его с собой в подвал, но он боялся, что придут солдаты и расстреляют его. Он так и остался там, на лесной дорожке, перепуганный, и что с ним стало – неизвестно.
В одно воскресное утро, когда моя мама и ее семья вышли из укрытия, они заметили, что над лесом со стороны деревни поднимается дым. Их мать с криком «Теперь сожгут и нашу деревню!» в отчаянии побежала, как бы надеясь что-то спасти. Но вскоре она, обессиленная, вернулась к погребу. Вся семья и без слов понимала, что после поджога в деревне ничего уже не осталось. Что они бездомны и нищи. Красноармейцы разграбили деревню, немцы же сожгли и сровняли ее с землей. После к погребу подъехали немецкие солдаты на мотоциклах и сказали, что им ничего другого не оставалось, как только поджечь деревню, ибо хотели поймать русских. Вайке рассказывает, что это был конец той маленькой деревни: «Не осталось ни одного животного, ни одежды, ни зерна, ничего. Больше всего нам почему-то было жалко ту мамину с отцом фотографию, которая висела над комодом и на которую мы любили смотреть, когда хотели вспомнить об отце».
