В динамике что-то отчётливо щёлкнуло, и чей-то очень знакомый, мужской голос, но с какими-то совсем незнакомыми интонациями закончил явно только что начатую фразу:
— … десять миллионов человек. Вы представляете, что будет, если начнётся паника?
— Да что десять миллионов… — устало ответил второй, тоже мужской, но уже гораздо менее знакомый голос. — В стране сто сорок пять миллионов с хорошим хвостиком. А в мире — шесть миллиардов человек. Это ведь всех касается.
— М-мда… Послушайте, а вы полностью уверены в достоверности этой информации? Может быть, все не так страшно? Пусть, чёрт возьми, сто раз проверят и опять доложат! Пусть с американцами ещё раз проконсультируются!
— Консультировались уже. У них те же данные. Но, разумеется, сейчас снова и снова все проверяют и перепроверяют.
— Хорошо. Сколько им нужно времени на проверку данных?
— Сказали, что хватит суток. А с учётом дополнительных консультаций с американцами и коллегами из других стран — двух.
— Двое суток… Хорошо, а какие-нибудь предварительные рекомендации они дать могут?
— В каком смысле?
— В смысле наших действий. Что делать, проще говоря. Они знают?
— Насколько я понял, — нет.
— Что, вообще никаких предложений?!
— Дело в том, что подобный вариант никогда не рассматривался в ввиду своей… как бы это выразиться… безнадёжности, что ли. То есть, с самого начала было ясно, что если завтра такое случится, то всем… кранты. Нет у нас на сегодняшний день технологий, с помощью которых можно было бы эту, извините, хренотень, остановить. Нет и в ближайшие годы не предвидится. Собственно, времени у нас тоже нет. Счёт, насколько я понял, идёт буквально на недели. А, может, и на дни.
— А если… Впрочем, ладно. Жду вас лично с подробнейшим докладом завтра в это же время. И прихватите там с собой кого-нибудь из этих умников, кто помоложе и посмекалистей. У пожилых, конечно, знаний и опыта больше, но нестандартно мыслить они зачастую уже разучились. А нам как раз и нужны нестандартные решения. Впрочем, я всё же надеюсь, что тревога ложная, и всё обойдётся. До завтра.
— До свида…
На этом запись оборвалась.
— Так, — после короткого, но тягостного молчания требовательно вопросил Четвертаков. — И что сие означает?
— По-моему, — не очень уверенно сказал Егор, — один из говоривших — это наш Президент. Во всяком случае, голос очень похож. А вот второй…
— Второй — это ваш Секретарь Совета Безопасности, — проинформировала Анюта. — Вы их слышали практически в режиме реального времени. То есть буквально через пару минут после того, как они закончили разговор.
— Это мне понятно, — стараясь говорить совершенно спокойно, сказал Володька. — Мне не понятно о чём они говорили. Анюта, кончай тянуть кота за хвост и признавайся. Что случилось?!
— Даже не знаю, стоит ли об этом говорить…
— Анюта! — рявкнул Егор. — Что это за женские штучки?!
— И ничего не женские. Просто я сама ещё до конца ни в чём не уверена. Но если вы настаиваете…
— Мы — настаиваем, — хором подтвердили Егор и Володя.
— Ладно. В общем, мне трудно и больно об этом говорить, но, кажется, ваше солнце гаснет.
— Эка невидаль! — попытался пренебречь сообщением Анюты Егор. — Да оно уже миллионы лет гаснет. И ещё десятки миллионов гаснуть будет.
— Погоди, Егор, — поморщился Четвертаков. — Анюта, ты что, хочешь сказать, что наше солнце гаснет слишком быстро?
— Вот именно, — подтвердила Анюта. — Процесс неожиданно начался несколько дней назад и стремительно ускоряется. Приобретает, как принято у вас говорить, лавинообразный характер. Пока это заметили только ваши учёные, которые специально занимаются исследованием солнечной активности. Теперь и я. Но совсем скоро, если всё будет продолжаться с той же прогрессией, что и сейчас, мы это увидим, что называется, невооружённым глазом.
— Гаснет… — пробормотал Егор потрясённо. — Не понимаю. Как солнце может погаснуть? Это же солнце!
— Так и может, — сказала Анюта. — Как свеча на ветру. Вообще-то странно. По моим данным у вас вполне благополучное и здоровое светило. Оно не должно гаснуть.
— Что значит «здоровое»? Разве солнце живое?
— Может и живое, — серьёзно ответила Анюта. — Смотря, что под этим понимать. Но дело не в этом. Дело в том, что оно всё-таки гаснет. Хотя гаснуть не должно. Есть у меня, правда, одно подозрение, но оно нуждается в проверке.
— Все подозрения — потом, — отрезал Четвертаков. — Что нам делать? Людям, то есть?
— Если всё верно, то только одно — молиться.
— Бога нет, — негодующе фыркнул Володька.
— И это медицинский факт? — с иронией осведомилась Анюта. — Лично я не подписалась бы под этим категоричным утверждением.
— Постой, постой, — заволновался Четвертаков. — Ты что, хочешь сказать, что ОН есть?
— Лично я в этом не сомневаюсь, — быстро обозначил своё отношение к данному вопросу Егор.
— И не надо, — сказал Володька. — Я у Анюты спрашиваю.
— Есть сила, — назидательно сообщила она, — которая совершила сознательный акт создания нашей Вселенной. Если хотите, её можно называть Богом.
— И ты совершенно точно знаешь, что такая сила есть? — прищурился Володька.
