— Она восемнадцатилетняя девушка! Ей позволено пить и веселиться со своими друзьями, что и ты делал в восемнадцать лет! — Он хлопает ладонью по столу. — Она многое сделала для нас. С ней никогда не было проблем, и, честно говоря, она пьет и развлекается меньше, чем любой другой ученик в этой чертовой школе!
Я перевожу взгляд с него на маму. Моя мама даже не смотрит мне в глаза.
Я был глуп. Мои эмоции взяли надо мной верх. Я был зол; я был расстроен, и у меня было это дурацкое покалывание в груди. Не знаю, почему я сделал то, что сделал.
— Она больше не хочет с тобой разговаривать. Она не хочет быть в этом классе.
— Она бросила предмет? — Я моргаю, на сердце тяжело, и покалывание другого рода теперь раздражает меня до чертиков.
— Сразу после того, как она пришла и рассказала мне о том, что ты сделал, и угадай, что, Айзек… — Я вздрагиваю от его кислого, сердитого тона. — Я безумно люблю эту девушку, но ей восемнадцать. Я не смогу, черт возьми, остановить ее, если она захочет бросить твой предмет. — Мой отец никогда не ругается, поэтому тот факт, что он только что выругался, потрясает меня. — Ты не имел права. Вообще никакого.
— Я извинюсь; я все исправлю.
— Нет, ты этого не сделаешь. Ты будешь держаться от нее подальше и сосредоточишься на других своих учениках.
— Мне нужно…
Он хлопает ладонью по столу, пугая и меня, и мою маму, его глаза сверкают гневом, которого я не видел уже много лет.
— Ты будешь держаться подальше от этой девушки.
— Мам, — пытаюсь я, надеясь, что она постоит за меня. Она отводит взгляд, качая головой, в ее глазах читается разочарование. — Я волновался. Она была пьяна! Этот придурок лапал ее повсюду. Я не думал, что там она в безопасности.
— По словам Элоизы, этот придурок — парень, с которым она встречается, и она была совершенно счастлива в его компании. Опять же… она взрослая.
— Однажды ты сделал то же самое. Я знаю о том случае, когда она появилась в школе, все еще пьяная, тогда ты позвонил ее родителям! — Возражаю я, указывая на своего отца. — Хочешь сказать, что, если бы ты проходил мимо вечеринки, где к девушке явно приставали, ты бы не вмешался?
— Я сделал то, что должен был сделать!
— Ее вырвало в кафетерии, и она упала с трех ступенек, Айзек. В тот день она была немного не в себе, как и несколько ее друзей. — Тихо говорит моя мать. — Это случилось на территории школы, и все они были несовершеннолетними.
— Не вижу разницы между защитой молодой девушки в школе и защитой при случайном столкновении с ней вне школы.
Отец бросает на меня взгляд, который определенно говорит мне заткнуться.
— Я понимаю, ты думаешь, что у тебя были благородные намерения, но то, что ты сделал, было хуже, чем то, что мы должны были сделать. Она достигла совершеннолетия, когда ей разрешено употреблять алкоголь. Она не ребенок. Она утверждает, что была счастлива там, где находилась, пока ты не вмешался. Ее отец в ярости, он наказал ее, и она бросает предмет, потому что не может выносить твоего вида. Подумай о том, что ты сделал и как ты с этим справился. Что тебе следовало сделать, так это вызвать полицию, чтобы разогнать вечеринку. Так ты должен поступать, если случайно сталкиваешься с любым учеником в подобной ситуации.
Я встаю и беру с дивана свое пальто, игнорируя его намекающий тон в последнем предложении.
— Я вернулся сюда не за этим дерьмом.
— Айзек, — в ужасе окликает меня мама.
— Пусть идет и зализывает свои кровавые раны. Он знает, что не прав.
Уходя, я хлопаю дверью.
Однако он прав.
Что, черт побери, я наделал?
Сегодня утро среды, и я потрясен, что никто не знает о произошедшем. Честно говоря, я думал, что в отместку Элоиза расскажет кому-нибудь о том, что мы переспали. Думал, она расскажет другим людям о том, что я сделал в понедельник вечером. Но, похоже, никто ничего не знает.
Когда она входит в класс, я теряюсь в догадках. Думал, она бросила мой урок. Похоже, Хейли тоже, потому что она выглядит шокированной, когда входит Элоиза.
Первые несколько минут они перешептываются, и я позволяю им продолжать их беседу.
Я боюсь, что сделаю что-нибудь, что выведет Элли из себя, и она расскажет людям, что мы делали вместе.
Еще больше я шокирован, когда в мой класс заходит Гаррет и кланяется, когда его приветствуют его одноклассники. Он подходит к Элоизе, наклоняется и крепко ее целует. У меня скручивает живот.
То самое покалывание, которое я продолжаю испытывать время от времени, возвращается, и в этот момент я понимаю, что это такое.
Это ревность и чувство собственничества.
Мне не нравится, когда он прикасается к ней… Мне не нравится мысль о том, что кто-то еще может прикоснуться к ней.
Он продолжает целовать ее очень долго, и все смотрят на меня, гадая, что я собираюсь с этим делать.
Я хочу вырвать ему глотку. Хочу прижать его к стене и бить по лицу до тех пор, пока оно у него не исчезнет. Никогда раньше я не проявлял жестокости намеренно. Не собираюсь начинать сейчас.
