– Точно, уже стемнело.
– Мы не испугались.
– Действительно, не испугались.
– В общем, в наше время люди были спокойнее. Мы не тряслись над детьми, не думали постоянно об их комфорте.
– Да, дети занимались своими делами, а взрослые – своими.
– Правда, жизнь тогда была не такой опасной.
– Сабаудия была благословенным местом, там ничего не могло случиться.
– Мы нашли тебя у лодки Раймондо. Помнишь, Че, он заснул рядом с веслом.
– Еще бы! Спал как убитый.
Конечно, Паоло это помнил. Его воспоминания имели прочную основу из синеватых оттенков озера, соленого запаха лагуны, аромата пиццы с розмарином, которую Рената пекла из теста, подходившего несколько часов: вода, мука, дрожжи, крупная соль, – и плетеного ивового диванчика на кухне, где он любил сидеть. Они обедали на участке густо поросшей травой прибрежной полосы, они там установили зонт, раскладывали два шезлонга и держали каноэ, на котором Чезаре не плавал ни разу, однако наличие этого желтого спортивного снаряда вызывало у него ощущение, что он пребывает в прекрасной физической форме, что он мускулист и энергичен.
Паоло помнил, как играл с лягушками и ящерицами. Родители частенько засыпали в шезлонгах, и ему запрещалось без них заходить в воду или возвращаться в дом. Эти часы тянулись бесконечно, солнце палило без передышки, спящие родители звучно, назойливо, монотонно похрапывали. Он уходил от них, как только они начинали дремать, и проделывал это довольно часто. Он обходил изогнутый дугой берег озера, отважно карабкался на высокие камни. Однажды наткнулся на парочку, уединившуюся среди деревьев, стал наблюдать за ними, спрятавшись за толстым стволом, и сердце его чуть не выпрыгнуло из груди от страха и возбуждения: это стало его первым знакомством с сексом. Он прибегал на это место при любой возможности, гонимый любопытством, которому не находил названия. Молодые люди туда больше не возвращались, но однажды Паоло вскарабкался на вершину сосны и надолго завис над задним двором какой-то виллы, оставаясь невидимкой; там загорали топлес две женщины моложе его матери, с бронзовыми лицами и блестящей от масла кожей, они лежали у бортика бассейна, подставив себе под нос зеркальные подносы, а двое мужчин неподалеку играли в пинг-понг. Эти четверо разительно отличались от его родителей, много говорили, пили вино, смеялись, сыпали неприличными словечками и слушали «Люблю тебя» Умберто Тоцци. Паоло с удовольствием остался бы там подольше. Но ему пришлось вернуться той же дорогой, чтобы, проснувшись, родители обнаружили, что он смирно сидит на месте. Однако на обратном пути он заблудился в сосновой роще: стволы деревьев казались одинаковыми, ветки рассеивали солнечный свет, одуряюще пахло травой и мхом. Он словно попал в неогороженный лабиринт, в тюрьму со стенами из кустарника, откуда не мог выбраться несколько часов. Над озером уже горел закат, мокрые ноги Паоло окоченели, голос охрип от крика: он звал маму и папу. Измотанный до предела, он в конце концов уснул около лодки; да, так оно и было. Проснулся он уже в своей кровати, побежал на кухню и увидел Ренату: она расставляла на столе белые с синими цветочками чашки с кофе, чаем и ячменным напитком, коробку печенья, тарелки с поджаренными тостами.
– Мама, я заблудился.
– Разве? – спросила она с улыбкой и налила ему молоко, кипевшее в стальной кастрюле с пятнышками ржавчины.
Она успокоила его, сказала, что ничего не случилось, ему просто приснился дурной сон, обычный кошмар. Она обратилась к Чезаре, и тот подтвердил версию жены, сказал, что если он воображает, будто потерялся, значит, это на самом деле пустой детский сон. Эта версия оказалась живучей, и всякий раз, когда родители исчезали из поля зрения и его внезапно охватывал страх, на помощь приходила та история со сном. Зачем? Зачем они ему солгали? Зачем сделали вид, будто ничего не произошло? Потому что у них в семье было принято замалчивать, недоговаривать, скрывать. Каждый раз, когда он думал об этом, в нем закипала неудержимая ярость и он воображал, как однажды бросит им в лицо все, что думает, предъявит счет за всю нагроможденную ими бессмысленную ложь, на которую сам был не способен.
Сейчас он с отвращением смотрел на отца, тот сомкнул губы, сунул в рот два пальца и издал резкий свист, долетевший до цели, как фрисби, поднял руку и энергично кому-то помахал. Удалявшийся от них мопед с разгона сделал вираж, завалившись набок и едва не чиркнув педалью об асфальт, развернулся вокруг своей оси, словно кегля, и быстро, решительно подлетел к ним. И остановился как вкопанный у ограды, в двух шагах от них.
– Иван! – улыбнулся Чезаре.