Отвлекаясь полностью

Виола кивнула и уставилась на его шапку с отворотами. Она была белая. Как пуховик на Доре этим утром. Ей показалось, что она чувствует ее запах совсем близко, у них за спиной. Ее кожа пахла бессмертником, а руки – цитрусом. Она вдруг сообразила, что всего несколько раз видела ее в белом. Брюки из плотного хлопка, куртка K-Way, свитеры почти всегда с высоким воротом. Она вспомнила потрясающее пальто из вареной шерсти – без пуговиц, до колена, с невысоким стоячим воротником: Дора была в нем, когда они впервые встретились за пределами ее кабинета.

Она пригласила Виолу в арт-кафе в Национальной галерее современного искусства. Они заказали чай, и, когда им его принесли, Дора скривилась, достала из кармана маленький мешочек с белыми хлопьями сушеного имбиря и бросила их в чайник с кипятком. Виола помнила тот день во всех подробностях: ей было очень хорошо, Дора успокаивала ее неторопливой беседой и редким умением слушать; Виола разговорилась, охотно рассказывала о своей личной жизни, в тот момент настолько сложной, что они с Паоло решили разъехаться.

Во время первых сеансов иглоукалывания Виола в общих чертах объяснила Доре, что ее тревожит, и скрупулезно описала их с Паоло ссоры, ей было необходимо восстановить факты при помощи слов, составить развернутую летопись, чтобы разобраться в состоянии своей души. У ее подруг зачастую все сводилось к черному и белому, они были немногословны и решительно вставали на одну либо на другую сторону: «Вот засранец!»; «Возьми себя в руки, Виола, ты же беременна!»; «Как только родишь, все изменится, гроза стихнет, вот увидишь». Как это часто бывает, ее подруги принимали во внимание только ее беременность и во всех оценках исходили из этого, искренне полагая, что, как только она родит, у них с Паоло все наладится. Все они стали матерями полгода назад, а то и меньше, – и Маргерита, и Элизабетта, и Элена, – и разговоры с ними длились минуту-другую: «Извини, Ви, Мэри проснулась»; «Успокойся, все обойдется, я тебе перезвоню». Для них все осталось уже позади, и это позволяло рассуждать о том, что беременность – это непросто, порой невыносимо, но со временем все забудется.

Виола думала иначе: этот период должен был стать временем взаимной поддержки и гармонии, а она, напротив, чувствовала себя пленницей, закованной в цепи их нынешних отношений, от которых она предпочла бы избавиться, как уже делала раньше. Она скучала по началу, по переполнявшему ее чувству влюбленности, она обожала зыбкое состояние узнавания, неизвестности, магию первых дней. Она нуждалась во всепоглощающей, живительной страсти, когда теряется ощущение времени. Виола, с ее флегматичностью, низким давлением и некоторой медлительностью, получала острое удовольствие от трепетных моментов слияния, ее маленькая вселенная пробуждалась, становилась подвижной, податливой, восприимчивой и начинала вращаться с той же скоростью, что и другие.

Несмотря на то что внутренне она стремилась к абсолютной независимости – финансовой, социальной, личной, – боязнь одиночества и утраты все же пересиливала. Если кто-то опаздывал на встречу с ней хотя бы на несколько минут, у нее в голове происходило короткое замыкание и воображение начинало рисовать мрачные картины; даже малейший намек на то, что ее сравнивают с другими, повергал ее в панику. Иногда она непроизвольно посылала партнеру тревожные сигналы: со сменой настроения менялось выражение ее лица, оно становилось грустным, и это, естественно, вызывало озабоченность: «Что с тобой? Все в порядке?» Она отнекивалась, замыкалась в себе, изводила мужчин, те уходили, но потом возвращались, измотанные чувством вины за то, что не сумели ее понять. Один матч-пойнт следовал за другим, постоянно балансировать между непониманием и расставанием было утомительно, однако секс от этого только выигрывал, любовь Виолы росла, а вместе с ней и инстинкт собственницы, вырывавшийся наружу, едва только начинало светать.