Они сидели на противоположных концах стола, Бруно, хозяин дома, сразу же раскрыл карты:
– Виола сядет во главе стола, а Паоло рядом с Джулианой: так мне будет плохо видно их обоих.
Его громкий смех намекал на другое. Этот ужин явно был затеян с определенными целями. Восемь человек за длинным столом, накрытым по-домашнему: свечи с кедровой смолой, салат, чечевица, паста аль форно, красное вино неббиоло, хумус, гриссини, хрустящие лепешки каразау. Никакой скатерти, теплые, неровные ясеневые доски. Спор развернулся вокруг давно затертой и перетертой темы – диеты Валерии: называя себя вегетарианкой, она употребляла в пищу сыр, яйца и коровье молоко, и у нее, как обычно, нашлись противники:
– Раз так, вы не должны есть молочные продукты, они тоже животного происхождения.
Валерия защищалась, в сотый раз приводя одни и те же аргументы, нудные, как мелодия шарманки:
– Если вы такие умные, вспомните о клеточных батареях, где выращивают кур, и объясните, почему, помимо того что вы каннибалы, вы пичкаете себя всяким дерьмом и гормонами в товарном количестве.
– Каннибалы – это уже слишком!
Виола отключила мозг и смотрела на Паоло, который вертел в руках хлебный мякиш, разминал его ладонью, крутил в пальцах. Он неустанно ласкал ее взглядом на расстоянии, явно соблазняя, и она в ответ смотрела на него, словно принимая вызов и наводя прицел. За столом пустили по кругу, против часовой стрелки, два косяка, и Виола сделала две затяжки, чтобы взбодриться, пока вино стекает в желудок, разогревая тело. Танины окрасили язык в сливовый цвет, иссушили рот, берега сознания постепенно размылись, она разок облизнула верхнюю губу, потом еще и еще.
Паоло снял свитер, а когда потянулся через стол за бутылкой, его рубашка вылезла из брюк. Виола увидела, как его трапециевидные мышцы под шеей расходятся, словно жабры у рыбы, поднимаются, как паруса. Ей пришлось опустить глаза, потому что она представила себе, как он, обнаженный, склоняется над ее животом. К воротнику его рубашки прилип тугой комочек хлебного мякиша, гладкий и твердый, как снаряд. Первым сигналом стала пуля. Никаких букетов роз, только один выстрел. Такая любовь незаметно рождается из насмешек, из партизанской войны, презрительных шуток, скрывающих взаимное притяжение. Ее предыдущий роман был с манерным дантистом: он открывал ей двери, оплачивал счет в ресторане, читал Джона Гришема, водил есть черные трюфели и засыпал сразу после оргазма. Он собирался подарить ей белого шпица. Некоторые истории – следствие предыдущих историй. Приятный дантист с его поцелуями надоел ей за месяц. Темноволосый парень, сидевший на другом конце стола, обещал нечто большее; исходящие от него волны тестостерона струились между свечами, оплывающими на узловатые доски, и докатывались до нее. В самый интересный момент Паоло, взглянув на экран телефона, а потом на нее, заявил:
– Все, ребятки, мне надо идти.
– Да ладно! Сегодня же пятница.
– Мне на самом деле надо идти.
Виола, сидевшая в углу, оказалась в ловушке и не знала, что делать: подождать, что он предпримет, или самой проскользнуть в ванную, потом выйти и сообщить, что ей тоже нужно уходить. Между тем Паоло вышел из диалога, отпустив какую-то шутку, и избавил ее от роли жертвы, хотя еще минуту назад обстреливал ее взглядами и хлебными шариками. Она перестала смотреть на него, но не потому, что рассердилась, а потому, что не знала, как поступить, он уплывал у нее из рук, и она отчетливо видела эту угрозу, тем более что они даже не обменялись телефонами. Но Паоло еще не встал из-за стола, дав ей время справиться с замешательством, он выпил стакан газированной воды, чтобы разбавить хмель, и запихнул полпорции пасты в пересыхающий рот.
– Я ухожу, – объявила она и услышала в ответ нестройный хор голосов, умоляющих ее остаться.
Она мигом вскочила на ноги, схватив сумку и пронзая Паоло таким взглядом, который вполне сошел бы за любовную серенаду. Однако тот не двинулся с места и присоединился к просьбам остаться еще хоть ненадолго:
– Погоди, еще пять минут, и пойдем вместе.
Нет, это было бы слишком заметно, слишком затруднительно, слишком поздно. Она послала двумя пальцами воздушный поцелуй всем присутствующим, не слушая уговоров. И пошла к выходу. Бруно встал, чтобы проводить ее.
– Всем доброй ночи.
Еще не дойдя до двери, она почувствовала, что пьяна, ее ноги прилипали к полу, выложенному испанской плиткой, которая показалась ей беспорядочным геометрическим рисунком из плохо пригнанных друг к другу трапеций и треугольников.
– Спасибо за все, – не оборачиваясь, сказала она Бруно и оперлась о притолоку в дверном проеме, который отбрасывал яркое пятно на лестничную площадку, залитую холодным светом – льдистым, голубоватым, морозным.
– Осторожно! – сказал на прощанье Бруно и закрыл за ней дверь.