– Разумеется. Повторяю, – произнес он и подался вперед, к Паоло: – Виола прекрасно отдает себе отчет в своих действиях, она все осознает, ее когнитивная зона нисколько не пострадала. Проблема Виолы состоит только в ее отношениях с памятью. Работа воображения приносит результаты, в ряде случаев для равновесия личности полезно, чтобы некоторые ее специфические аспекты оставались вытесненными, тогда как другие, напротив, должны подойти к границе сознания, правда, если… если субъект в состоянии вынести этот груз. Это понятно?
– Да-да, я понял.
– Превосходно, – сказал Амати и откинулся на спинку удобного кресла.
Во время разговора он тоненькими линиями набросал очертания мозга и закрасил несколько разных участков, указывая на них по ходу сеанса. Каждая из них была пятном боли. Обителью вытеснения.
– Не опасно оставлять ее одну с Элиа?
– Совсем наоборот, очень хорошо, что она остается одна с ребенком. Элиа – связующее звено между прошлым и будущим, конкретизация жизни. Он – возможность интеграции в настоящее. Позвольте ей развивать свое материнское начало, пусть она почувствует, что способна быть достаточно хорошей матерью, как сказал бы Дональд Винникотт.
– Порой она раздражительна, нетерпелива, а иногда излишне заботлива.
– Все родители таковы. Вот вы, например, как себя почувствовали, когда узнали, что стали отцом?
– Я испугался…
– ОСТОРОЖНО! – закричал Паоло сыну, который, смеясь, пошатнулся и чуть не упал.
Паоло перестал чистить его пупок, придержал за плечи, опустил на пол и стянул с малыша штаны. На Элиа был нежный, как облако, подгузник шведской марки
У Паоло в кармане зазвонил телефон, и одновременно он услышал голос Виолы, которая звала его:
– Паоло, иди сюда.
– СЕЙЧАС ПРИДУ. Алло!
– Ты звонил мне?
– Кто это?
– Де Роза.
– Как дела, командир?
– Хорошо, Паоло. Ты мне звонил?
– Нет, – соврал он. – Наверное, случайно нажал не туда.
– Ясно, а то я подумал, что ты мне звонил по поводу Папы. Ты же работаешь в той конторе, которая его защищает, да?
Паоло поднялся с пола, держась за ванну, оставив Элиа сидеть с намыленной головой. Малыш играл с прозрачными пластиковыми шариками, внутри которых были фигурки динозавров, акул, носорогов. Паоло оперся о мраморную полку.
– Да, так и есть, – беззаботным тоном ответил он.
– Так вот, на этот раз он в дерьме.
– Почему? Ты хочешь сказать, это как-то связано с пожаром на заводе?
– Ну…
– Мы пытаемся понять…
– Тут и понимать нечего. Это он.
– И что, есть улики, указывающие на него?
– Их выше крыши.
– Типа?
– Типа таких, за которые я его арестовал… Я. Понимаешь? Тебя постараются в это втянуть, но ты помнишь, да?
– Что?
– Что бы ни было, молчи.
– Хорошо, командир, спасибо.
Он положил телефон на полку, повернулся к Элиа, ополоснул ему голову душем, волосы намокли и тонким слоем прилипли к шее, доходя до плеч.
– Элиа, подстрижем тебе волосы?
– Нюю…
– Нет уж, давай. Ты же видел, сегодня папа сбрил усы.
Элиа замотал головой, сердито посмотрел на отца:
– Соську!
– Нет, соску сейчас нельзя, мы моемся.
– Бапа, соську…
Когда он говорил «бапа», Паоло невольно расплывался в улыбке, совсем как сейчас.
Он увидел, как Виола прошла мимо ванной. Скользнула, словно тень, словно змея. Не просто прошла мимо. Когда она делалась отстраненной, то двигалась по-особенному. Становилась медлительной, неуверенной, не шла, а словно ползла наугад. Она повернула назад, остановилась на пороге ванной.
– Я тебя звала, – сказала она.
Она распустила волосы, сняла пальто, надела черное худи и веревочное ожерелье с жемчужиной причудливой формы.
– Извини, я заканчивал купать Элиа и собирался идти к тебе. Скажи…
– Можно мне в кабинет?
– Конечно. Какое красивое колье.
– Правда? Мы с Элиа сделали его вместе.
– Как ты думаешь, может, подстрижем его?
– Сегодня? Лучше завтра…
Она исчезла из поля зрения, он услышал шаги в соседней комнате и щелчок выключателя: она зажгла светильник с абажуром. Стены у них были тонкие, как папиросная бумага. Его удивил ее вопрос, Виола никогда не заходила в кабинет. Паоло завернул Элиа в большое полотенце, поднял и перекинул через плечо, как мешок. Вприпрыжку побежал в спальню, с размаху опустил сына на кровать и, откинув полотенце с его лица, проговорил:
– Куку! Кто это тут у нас?
Элиа развеселился, но его радость достигла предела, когда Паоло снял полотенце с его живота, надул щеки, словно рыба, и стал изо всех сил дуть в пупок малыша, издавая звуки, похожие на пуканье. Оба покатились со смеху, и отец, и сын. От счастья у них захватило дух, как на американских горках. Настолько, что Элиа пустил струйку в воздух. Паоло вытер его и громко сказал:
– О’кей, ты прав, это моя вина, не надо было мне… Ну, а теперь пора: присыпка, соска, пижамка.
– Соська.