- Да нет. Просто так заехал. Друзей проведать, - мнется Василий Иванович. - А ну пошли, пошли, Павел Федорович. Некогда, - торопит Кошелев.
- Нет, ты погоди, - останавливает его Рева. - Выцыганил, конечно. Иначе бы его и калачом к нам не заманить, друга этакого.
- Да ведь не позже как вчера я тебе, Василий Иванович, два станковых пулемета дал. Неужели мало? - спрашивает Бондаренко.
- Вот, дивитесь, люди добрые! - торжествует Рева. - Нет, теперь ты ничего не получишь. Ничего! Запрягай свою пару гнедых и звени отсюда колокольчиком.
- Выполняй приказание, Рева! - строго обрываю его.
До глубокой ночи мы с Емлютиным и Бондаренко говорим все о том же: о новой организационной структуре и предстоящей перебазировке отрядов...
- Да, должен огорчить тебя, Сабуров, - уже прощаясь, говорит Алексей Дмитриевич. - Трубчевский Павлов выжил. Правда, рана серьезная, но жив... До чего же они живучи, мерзавцы...
Этот день я хорошо помню...
В комнату без стука входит Василий Иванович Кошелев. Вид его необычен: усы опущены, голос не гремит, как всегда.
- Что случилось, Чапаев? - тревожно спрашивает Рева. - Под Знобью расколотили? Мои пулеметы растерял?
Василий Иванович молчит.
- Да не томи ты, черт усатый!
- Нет, Знобь я взял. С налета взял, - каким-то поникшим голосом отвечает Кошелев. - Весь гарнизон расколотил. И тебе пулеметы с придачей отдам... Другое плохо... Ваня Федоров убит. И с ним десять ваших бойцов полегло...
- Як полегло?.. Врешь! - набрасывается на него Рева. - Не такой он человек... Скажи, брешешь? - уже с тревогой в голосе спрашивает Павел.
- Возвращаюсь из Зноби, - рассказывает Кошелев. - Моя разведка доносит: в селе Кветунь окружены партизаны и ведут бой. Бросаюсь туда, бью фашистов, но поздно - Федоров убит! И товарищи убиты... Видно, хорошо дрались хлопцы. Был у вас такой пулеметчик Володя Попов...
- Володя? Убит? - вырывается у Богатыря.
- Так вот против его пулемета я сам семнадцать бандитов насчитал... У Попова ноги миной перебиты, и пуля в голове. На щеке ожог, а в руке пистолет зажат. Последнюю пулю в себя пустил парень… Я их в Красную Слободу отвез, а сам к вам поспешил... И неудивительно, что они попались: в Середино-Будском районе немцев развелось, что карасей в пруду, и, как заметят партизан - всей стаей на них бросаются. Словно цепные собаки - никого из леса не выпускают.
- Ну як же так получилось у Федорова? Як же так? - все еще не может прийти в себя Павел. - Давай мне хлопцев, Александр! Я задам гитлерякам, покажу карасям, где раки зимуют! Я отобью охоту на партизан руку поднимать. Слышишь, Александр, давай!..
Мы хороним товарищей морозным солнечным утром.
Шеренгами стоят вокруг свежих могил партизанские отряды - наш, Погорелова, Воронцова, Боровика. А вокруг - молчаливые, суровые слобожане.
Поднимается Богатырь:
- Товарищи! Мы прощаемся сегодня с нашими боевыми друзьями, смертью героев павшими за родную советскую землю, за великое дело родной Коммунистической партии. Скромны их могилы, но дела их, овеянные славой, вечно будут жить в памяти народа...
Боевой салют разрывает воздух, и многоголосым эхом откликается ему Брянский лес.
К могиле подходит Григорий Иванович.
- Да, дела их вечно будут жить в памяти народа... Вот кончится война. С победой вернутся солдаты. Вновь зазеленеет, заколосится наша земля. И здесь, на этом кладбище, живые мертвым поставят памятник. Из камня и стали. Чтобы века стоял он в Брянском лесу. И выбьют на стали имена погибших: Пашкович, Донцов, Буровихин, Федоров, Попов... Годы пройдут. Умрем мы с вами, друзья. А памятник будет стоять. И внуки и правнуки наши, проходя мимо, снимут шапки и низко поклонятся памяти героев. За предсмертную их муку поклонятся. За пролитую ими кровь. За то, что мукой и кровью своей они для внуков и правнуков добыли победу и жизнь...
Низким поклоном кланяется Григорий Иванович, по старому русскому обычаю касаясь протянутой рукой мерзлых комьев земли...
В строю проходят отряды - наш, Погорелова, Воронцова, Боровика. Смотрю на них, и мне до боли отчетливо вспоминается вот такой же морозный день, Володя Попов в первой шеренге, его гордая мальчишеская улыбка и глаза, полные радости, молодой торжествующей жизни...
- Александр, давай мне людей, - подходит ко мне Рева. - Сколько можно ждать?
- Подожди еще немного, Павел. Всему свой срок.
Прислушиваюсь сквозь дрему. За окном беснуется вьюга. Шумят под ее напором сосны. Уже сгустились ранние зимние сумерки, а вставать все не хочется. Тепло, уютно в доме ветеринарного фельдшера Пустомолотова. Давно я так спокойно не отдыхал. Никто меня не будит, никто не идет с докладом, как будто партизанские будни на этот раз минуют меня стороной. Но вдруг за окном раздается отчаянный крик часового:
- Тревога! Воздух!..
А затем оглушительные, частые удары по подвешенному на дереве рельсу.
Сбрасываю одеяло. Впотьмах под руку попадается все не то, что надо. Чертыхаясь, натягиваю на себя одежду. Ярко освещаются замерзшие стекла, над крышей поплыл шум моторов. Где-то неподалеку послышалась длинная, с перебоями, очередь.
