- Нет, погоди, сначала я скажу, - торопится Бородавко. - Ты только пойми меня правильно... Человек я тогда был новый. Операцию разрабатывал ты. Ну я и решил, что тебе и карты в руки... Нет, нет, погоди! Я знаю, что ты скажешь. Ты спросишь: «Почему не сделал этого раньше? Почему тянул до последнего?» Да, здесь моя ошибка. Думал - справлюсь. Думал - по силам мне будет. И только у самого полотна, понимаешь, комиссар, вдруг стало ясно: нет, уж лучше пусть он командует... То есть ты... Военный. Опытный. Молодой. Так для дела будет лучше... Много я думал об этом, Александр Николаевич. Ночи не спал. Мучился. И теперь скажу тебе прямо: в Зернове я был прав. Прав! Не смел я рисковать первой операцией... Не смел! Хоть и нелегко мне было передать тебе командование. Ой как нелегко... Нет, тогда я был прав. И только в одном сглупил, смалодушествовал, что ли: не сказал этого раньше, еще тогда, когда в бараке были, до операции. Ну вот... Теперь ты говори, комиссар.
- Согласен с тобой, Лаврентьич. Надо было сказать раньше. Ну да все это уже быльем поросло и не так уж важно.
- Понимаю. Важнее другое. Во сто крат важнее, - перебивает Бородавко. - Это я про Слободу говорю... Да, отступил. Бросил село. Но почему? Шкуру свою спасал? Нет! Нет! Верь, комиссар, ни на минуту, ни на секунду этой мысли у меня не было!.. Хотел людей спасти, от ненужной смерти уберечь. А получилось иначе. Позорно, глупо получилось. Чуть было все село не отдал на разграбление...
Бородавко замолчал.
- Ну так вот, - наконец тихо продолжает он. - Хочу снять, с себя командование. Вижу - не под силу мне. Опыта нет. Военного опыта. Да и стар, видно... Тяжело мне это говорить. Еще тяжелее сознавать. Но не хочу, не могу губить дело из-за собственного честолюбия, из-за дурацкого гонора. Не могу... Давай договоримся, как бы это сделать получше..
Не сразу отвечаю Бородавко: он застал меня врасплох.
- Нет, Лаврентьич, - наконец говорю я. - Мне кажется, сейчас этого нельзя. Именно сейчас. Мы слишком молоды - отряд еще не оперился как следует. А тут эта неудача в Слободе. Как бы бойцы не потеряли веры в самих себя, узнав о том, что командир сменен: этот налет Тишина на Красную Слободу может вырасти в их глазах бог знает в какое поражение. Да и народ так же оценит твой уход... Нет, именно сейчас этого нельзя делать. Пусть пока все останется так, как есть. Мы с Будзиловским возьмем на себя разработку операций, может быть, даже командование в бою. За тобой же останется общее руководство отрядом, связь с народом, организация групп самообороны... Да мало ли у нас с тобой хлопот и забот!.. Нет, Лаврентьич, пока оставим все по-старому. Дальше время покажет. Виднее будет. Может, все и утрясется.
- Ты думаешь? - и в голосе Бородавко радостные нотки. - Если бы ты знал, комиссар, как хочется верить в это! В силы свои верить!.. Ну, не буду тебе мешать. Трудись. Надо так ударить по гадам, чтобы небо им в овчинку показалось. Спасибо, Александр.
Он крепко жмет мою руку и быстро выходит из комнаты.
Мы втроем - Будзиловский, Кривенко и я - сидим за разработкой плана операции.
Григорий Иванович по-прежнему шагает из угла в угол.
- Ты обязан ударить, комиссар. Немедля обязан, - упрямо повторяет он.
- Как ударить?
Передо мной на столе лежит карта и план Суземки. Я веду бойцов по болотам, полям, перелескам, которые сейчас засыпаны снегом. Пытаюсь ворваться в город с юга и севера, с востока и запада. Подчас мне кажется, что найдено решение, но через пять минут Будзиловский без особого труда разбивает его, и я опять начинаю сызнова.
- Нет, Григорий Иванович. В лоб бить нельзя - упустим.
- Значит, надо перехитрить. А раз надо - можно. Давай вместе думать.
И снова ведем мы бойцов перелесками, болотами, оврагами. Разбиваем их на группы. Пытаемся с разных сторон проникнуть в город... Безнадежно: враг неизбежно ускользнет, бой затянется...
Остается ждать разведчиков: быть может, их сведения подскажут правильное решение...
Открывается дверь, и в комнату входят Пашкович и Буровихин.
- Прости, комиссар. Важные известия... Докладывай, Василий.
Буровихин рассказывает, как он явился в Трубчевск, как предъявил коменданту свое брянское удостоверение, и как комендант томил его сутки, очевидно, запрашивая Брянск. Потом сразу же переменил отношение, стал предупредительным, ходил с ним вместе в парикмахерскую, угощал обедом, а затем ни с того ни с сего заговорил о том, что в районном городке Локте организуется «национал-социалистическая партия всея Руси», что ядро этой партий составляют царские офицеры-эмигранты во главе с каким-то Воскобойниковым - он же Инженер, он же Земля - и что в связи с этой партией им, Буровихиным, интересуется одно «важное лицо».
Это «важное лицо» оказалось фашистским чиновником. Он обстоятельно расспрашивал Буровихина о Сарепте, о Ленинграде, о тех обстоятельствах, при которых Василий попал в плен, и, оставшись, очевидно, довольный опросом, дал ему поручение.
