Дряхлый седобородый старик. Опершись на длинную суковатую палку, он стоит у ворот, из-под насупленных бровей в упор смотрит на нас, и я физически чувствую ненависть в его взгляде.
Неожиданно из-за угла выбегают двое мальчишек и, увидев нас, удивленно замирают на месте. Мы с Богатырем почти вплотную проходим мимо них, и я слышу горячий мальчишеский шепот:
- Белина стрелять ведут, гады.
- Молчи, Санька. Сейчас что-то будет...
Каким чутьем, каким шестым чувством мог разгадать нас этот малыш?
Уже видна комендатура - длинное мрачноватое здание. Чуть поодаль к забору привязаны лошади, запряженные в розвальни и нарядные высокие сани. Во дворе шумно прогревается автомобильный мотор.
Сквозь задернутые морозным узором оконные стекла видны прильнувшие к ним лица. На крыльцо выскакивают военные - они без шапок, в одних кителях.
- Поймали! Белин!.. И Попов тут же! - несутся возбужденные голоса. - Сейчас поговорим с вами!
Наша колонна уже вытянулась против окон комендатуры. Иванченков разворачивает Машку, сбрасывает сено с пулемета...
- Огонь!
Гранаты летят в окна. Жалобно звенит стекло. На высоких нотах заливаются автоматы. Полоснул по окнам станковый пулемет. Мимо проносится серая в яблоках лошадь, волоча по снегу опрокинутые сани. На крыльце лежат трупы убитых полицейских. Кочетков с группой бойцов бежит во двор - окружает здание.
Оглядываюсь назад. Со стороны станции по переулку спешат наши. Вот Бородавко, Паничев, Егорин. Коренастый Ларионов еле сдерживает на поводке рвущегося вперед Джульбарса.
Иванченков уже занял выгодную позицию: его пулемет прикрывает дорогу, ведущую из Суземки на Буду. Врагу не уйти.
Наши подбегают к комендатуре. Глухо рвутся гранаты. В перерывах между взрывами несутся из дома истошные крики. Ответной стрельбы нет. Сбросив на снег полушубок, Рева первым вбегает на крыльцо.
Неожиданно со двора несется громкий крик:
- Донцова убили!
Бросаюсь туда. Из низких подвальных окон бьют пистолетные выстрелы. Наши открывают по окнам суматошный огонь из винтовок, пулеметов, автоматов.
- Отставить! - приказываю я. - Федоров, гранату!
Ловко брошенная граната летит в окно, но почти тотчас же вылетает обратно и рвется на снегу.
Снова летят гранаты. Еще... Еще...
- Ларионов, за мной! - кричит Богатырь и скрывается в здании. Едва касаясь лапами земли, Джульбарс легкими пружинистыми прыжками бросается за своим хозяином.
Наступает тишина. Только внутри дома слышится шум борьбы, злобный собачий рев, испуганный задохнувшийся крик...
Ко мне подходит Богатырь.
- Еле достали: в подвале спрятались. Джульбарс помог. Лишь только прыгнул вниз - сразу: «Сдаемся. Уберите собаку». Ну теперь, кажется, все, Александр.
- Да, теперь все.
Смотрю на часы. Бой длился двадцать четыре минуты.
Ну что ж, это именно то, чего мы хотели.
Вхожу в комендатуру. Здесь все разбито, исковеркано гранатами. У окон большой комнаты, где, очевидно, шло заседание, лежат десятка два трупов. Среди них мне показывают труп Богачева.
Возвращаюсь во двор. С непокрытыми головами партизаны молча стоят около мертвого Донцова.
Это первая смерть в отряде - тяжелая, обидная смерть боевого друга.
Опустившись на колени, Кочетков целует уже застывшие мертвые губы Донцова.
Мы отвезем его в Красную Слободу и похороним там, где впервые встретились с ним и где он стал партизаном...
Начинается кипучая своеобразная жизнь только что освобожденного городка.
Егорин с группой бойцов занимается продовольственными складами: надо вытрясти из них все, что успели награбить и заготовить фашисты.
Рева грузит на машину станковые пулеметы, пулеметные ленты, ящики с патронами.
Проводят пойманных в домах гитлеровцев и «богачевцев», как прозвали суземцы головорезов начальника полиции, но среди них нет ни Тишина, ни денисовского старосты Кенина, хотя их видали сегодня на рассвете.
Вокруг возбужденная, радостная толпа. Здесь и суземцы,. выбежавшие из своих домов, и недавние арестованные, сидевшие за колючей проволокой, - худые, обросшие, но безмерно счастливые. Рассказывают, что два дня назад, перед своим налетом на Слободу, Тишин сам расстрелял Павлюченко, своего недавнего заместителя - того прекрасного горячего старика, кто так страстно выступал на собрании в Красной Слободе. Суземцы жмут руки, зовут к себе помыться, отдохнуть, перекусить.
Взобравшись на розвальни, выступает Паничев, и люди скорее чувствуют сердцем, чем слышат его волнующие слова.
Меня окружает молодежь - просится в отряд. Тут же Володя Попов, сын того старого суземского железнодорожника, который еще в октябре просил нас «снять с их души грех» и разорить железнодорожную ветку Суземка - Трубчевск. Володя тоже хочет быть партизаном, но ему всего лишь шестнадцать лет, и я отказываю - молод еще.
Володя отходит в сторону и упрямо бросает:
- А я все равно буду партизаном.
К вечеру в Суземку съезжаются колхозники окрестных сел. Среди них Григорий Иванович Криденко. Он как всегда в распахнутом тулупе.
- Хорошо, командир! Хорошо! - говорит он, обнимая меня. - Теперь надо Советскую власть закреплять в городе. Чтобы все как полагается.
