По мнению командира, в районе все обстоит как нельзя лучше. Отряд собран. Землянки построены. С водой вопрос разрешен: костер горит днем и ночью - дежурные непрерывно плавят снег. Начинает налаживаться связь с селами, даже с райцентром. Немцы исчезли. Только в самом Брасове остался крохотный гарнизон. Правда, в Локте Воскобойников организовывает «партию», но в нее никто не идет, и она развалится сама собой... Одним словом, в районе все блестяще. А тут еще наша армия наступает. Говорят, партизаны захватили Суземку...
- Короче, гроза проходит, - говорит в заключение Капралов. - Горизонт очищается. Теперь можно начинать действовать. Думаем завтра Игрицкое брать, - торжественно заканчивает он и, довольный собой, садится.
Я слушаю его, и во мне все кипит. Хочется разбить это благодушие, взволновать, заставить заняться делом.
- Игрицкое? - переспрашиваю я. - А вам известно, что позавчера Игрицкое заняла полиция, и в селе обосновался крупный полицейский гарнизон?
- Вот как?.. Это для нас новость, - удивленно замечает Капралов.
Поднимается секретарь райкома.
- Должен признаться, товарищи, я новичок в партийной работе, а в подпольной тем более: все наши секретари ушли в армию, и мне неожиданно поручили это дело... Трудно было в первые дни. Очень трудно. Тем более, что недостатков - хоть пруд ими пруди. Сейчас как будто начинаем понемногу налаживать работу. Вчера выбрали бюро райкома. Наметили план. Одно горе - никак не можем договориться с командиром. Он считает, что райком мешает ему. Поэтому и решил встретиться с вами и просить помочь нам.
Чуть помолчав, секретарь продолжает, обращаясь к Капралову:
- Плохо ты говорил, командир. Очень плохо. Зря так небрежно отмахиваешься от «партии» в Локте. Уже только тот факт, что в нашем районе появилась такая нечисть, позор для нас обоих - для тебя, командира, и для меня, комиссара отряда и секретаря райкома. Мне известно, что охрана Воскобойникова состоит из старых опытных царских офицеров. Их собрали отовсюду - из Франции, Чехословакии, Польши. Это - ядро. И пусть народ не идет к ним, но в Локоть потянется всякая шваль, отбросы, накипь, которой нечего в жизни терять... Вот, неугодно ли.
Секретарь протягивает мне «Манифест» и «Декларацию», выпущенные Воскобойниковым.
Быстро проглядываю оба документа. Эго какая-то мешанина: тут «единая неделимая Русь» и «долой большевиков», и «священная частная собственность», и «права трудящихся». Вместе с офицерским ядром «партии» все это невольно напоминает мне те заговорщические «группы» и «партии», что десятками создавала на нашей земле Антанта в годы становления Советской власти...
- А что, если мы вольем в ваш отряд две боевые вооруженные группы во главе с командиром артиллерийского полка и комиссаром авиаполка? - предлагаю я, думая о Балясове и Тулупове.
- Это было бы прекрасно! - охотно соглашается секретарь. - Они отряд укрепят, райкому помогут.
- У нас и так командуют все, кому не лень! - недовольно замечает Капралов. - А вы еще хотите начальников добавить. Скоро у нас будет больше командиров, чем бойцов.
- Зазнайство! - резко обрывает Богатырь. - Вы еще пороха не нюхали, а разыгрываете из себя невесть что.
Останавливаю Захара и предлагаю назначить Балясова заместителем командира отряда, а Тулупова командиром группы бойцов, которые будут влиты в отряд к брасовцам.
- В связи с этим хочу предложить освободить меня от комиссарских обязанностей, - вступает в разговор секретарь райкома. - Мне трудно быть одновременно и секретарем, и комиссаром. Да едва ли и целесообразно такое совмещение... Может быть, назначим комиссаром товарища Тулупова?
- Мне кажется, об этом сегодня рано говорить, - замечает Богатырь. - Вы поближе приглядитесь к новым товарищам, они познакомятся с вами. Тогда и решите. Тем более, это дело райкома.
Поздно вечером Захар приводит группы Балясова и Тулупова. Начинается практическая организация приема, и Капралов снова вскипает:
- К черту! Все брошу! Пусть райком командует!
Снова приходится Захару и секретарю резко одергивать его. Наконец, он успокаивается, подписывает приказы, заверяет, что ничего подобного не повторится.
Поздно ночью выхожу из землянки и сажусь около неугасимого огня. Рядом со мной пожилой партизан, очевидно, ведающий хозяйством у брасовцев.
- Конь у нас хорош, ничего не скажешь, - любуется он стоящей неподалеку Машкой. - Лес бы ему возить. Вот зазвенели бы тогда колоды в лесу.
Завязывается разговор. Оказывается, мой собеседник - потомственный лесоруб и страстный любитель лошадей.
Из командирской землянки доносится возбужденный разговор. Отчетливо слышны гневные окрики Капралова. Как будто идет спор о том, ехать или не ехать в села на заготовку продуктов.
Из землянки выходят люди.
- Сказано тебе: командир приказал не ехать, - доносится голос.
- А чем людей кормить будем?
- Отставить! - несется из землянки.
- Ваш командир всегда такой грозный? - спрашиваю моего собеседника.
Он медленно скручивает козью ножку и закуривает от уголька.
