- Как же так получается?.. Как же так? Одни ставят, другие стреляют?
- Ставили фашисты, а расстреливать будут партизаны. Ясно?
- Партизаны? - Староста пристально смотрит на меня. В его глазах страх. И вдруг этот страх исчезает, - и они смеются, эти только что насмерть перепуганные глаза. - Ну нет, туг уж вы меня не разыграете! Хоть я партизан и не видел, но такими они не бывают.
- Не веришь? - холодно спрашивает Пашкович. - Смотри!
Пашкович расстегивает полушубок, показывая свою гимнастерку и знаки различия в петлицах.
Староста удивленно, внимательно смотрит на Пашковича, переводит глаза на меня и снова смотрит на Николая. Наконец, уверившись, очевидно, что его не обманывают, неожиданно спокойно говорит:
- Раз такое дело, товарищи, сперва народ спросите, надо ли стрелять. Хоть я и староста, а немцы от меня ни шиша не получили. Вот к примеру вчерашний день. Приехали полицаи за командиром полка, а командир-то этот скрывается у меня в селе и обучает мой народ.
- Какой народ? Чему обучает? - сбитый с толку неожиданным заявлением, спрашивает Пашкович.
- Обыкновенный народ. Советский... Им бы вот-вот в лес уйти, а тут эта девка нагрянула. И настырная такая: так и шарит, так и шарит.
Староста говорит спокойно, а я смотрю на него и никак не могу понять - правду он говорит или врет, надеясь хотя бы на час продлить свою жизнь. Хитрый человек - у него на каждый случай припасено: для нас - командир полка, для фашистов - как будто безупречная работа старосты.
Резко поворачиваю Машку обратно.
- Ну, старик, показывай своего командира. Если соврал - пуля...
Сани останавливаются у маленькой хатки. Открывает старуха. Староста шепчется с ней и приглашает войти. Хата пуста. Минут через пять входит высокий военный. Он слегка хромает. Мы показываем ему наши документы. Когда он читает их, его большие черные глаза сияют.
- Дмитрии Балясов, командир артиллерийского полка! - радостно улыбаясь, громко рапортует он.
Балясов рассказывает, как ранили его, как раненого подобрали жители, какие хорошие хлопцы в его группе, и какую базу создал ему староста из колхозных запасов - на два года хватит: мука, мясо, десять бочек меда...
- Положим, не десять, а девять с половиной, - поправляет старик. - Одну-то вы с хлопцами порядком почали.
Простившись со старостой и захватив Балясова, выезжаем в Селечню: скоро должны приехать брасовцы...
Богатырь, видимо, волновался: он встречает нас у околицы.
- А я уже за вами собрался... Все в порядке? Ну хорошо. И у нас неплохо.
- Брасовцы пришли? - перебиваю его.
- Приходил связной. Просят к ним приехать в отряд. Обещали прислать за нами поздно ночью... Нашего полку прибыло, Александр. Нашел-таки комиссара авиаполка, которого мы разыскивали. Владимир Тулупов.
- Тулупов? Володька? - радостно переспрашивает Балясов. - Ну и встреча! Это ведь мой старый друг. Где он?
- Вот мы к нему и пойдем сейчас. Там небось ждут не дождутся с вами новый год встречать.
Тулупов поджидает нас на пороге и вводит в дом. У стола, заставленного соблазнительными яствами, суетятся Рева и старенькая морщинистая хозяйка.
- Ну як же так можно? - журит нас Павел. - Прямо сердце на части рвалось: неужели, думаю, из-за этих полуночников даже стопки под новый год не выпью?
- Володенька, будь хозяином. - обращаясь к Тулупову, ласково говорит старушка. - Зови гостей к столу: уже без десяти двенадцать.
Ровно в двенадцать поднимается Тулупов.
- Когда подбили мой самолет, и я оказался здесь, в тылу, жизнь мне представлялась ночью, темной беспросветной ночью. Потом подобрали меня люди, начал я присматриваться. Легче стало. Наконец нашел вас... Так поднимем же бокалы, друзья, за рассвет, за грядущую победу!
Хозяйка принесла патефон.
- Гуляйте, дорогие. Сегодня праздник у меня. Я ведь Володю, как родного сына, выхаживала, когда он с неба-то свалился. Лежал у меня в хате, мучился без дела, все на лес смотрел. «Уйду», - говорит. Я к нему хороших ребят стала» приводить. Повеселел мой Владимир, часами с ними беседовал. А потом снова затвердил: «Ухожу. С товарищами ухожу». А куда ему уходить, когда он и по сей день хромает? Я уж и так, и этак - все хотела его до сегодняшнего дня сберечь. Чуяло сердце, что под новый год счастье ему выпадет. Вот и выпало...
Павел возится с патефоном. Пашкович протягивает ему пластинку. Но раздается высокий звук, словно струна порвалась.
- Будь она неладна! Пружина лопнула, - негодует Павел.
- Вот горе-то какое, - сетует хозяйка. - Думала, повеселятся ребятки... В земле, видно, долго лежала.
Пашкович, резко отодвинув стул, отходит в угол. Рева заметил, что Николаю не по себе.
- Да черт, с ней, с пружиной! - говорит он. - Я тебе сам не хуже спою.
Хорошо поет Павел. Легко и свободно несется его мягкий, чистый голос:
Павел поет с душой, словно всю свою любовь к родной земле вкладывает в песню.
Подхожу к Пашковичу.
- Что с тобой, Николай?
- Зря мы Мусю отпустили. Зря. Боюсь я за нее. И за Буровихина боюсь...
Песня несется все шире и шире:
