- По-разному. Сегодня так, завтра этак... Вот была у меля кобыла до войны, - неожиданно начинает он. - Норовистая кобыла, что и говорить. Такой по всей округе днем с огнем не сыщешь. Бывало, едешь - все хорошо. Но чуть что не по ней - не так вожжи натянул, не так крикнул или, скажем, не по той дороге поехал, какая ей по сердцу сегодня, - стоп. Ни с места. Ноги расставит, хвост направо, морду налево - и конец. Одним словом - лукавит: может везти, а не везет. И тут ты ей хоть кол на голове теши - не упестуешь. Словом, деликатного воспитания была кобыла.
Старик сладко затягивается и продолжает:
- Вот еду я как-то по лесу, и что-то ей не по нутру пришлось. А что - невдомек мне. Только стала она и ноги врозь. Я давай ей ласковые слова говорить, кнутом стегать - ничего. Тут сосед меня догоняет, на станцию торопится. А дорога, как на грех, узкая - никак не объедешь. Подходит сосед, смотрит, как я ее кнутом лупцую, и говорит: «Брось, Иван. Кобыла к твоему обращению привыкла. Дай-ка я попробую». Выломал хворостину - да как вытянет ее по заду. И что бы ты думал? Пошла! Да как пошла! Откуда только сила взялась... Вот и люди такие же норовистые бывают, - улыбается старик. - Ты им и так и этак - они ни с места. А новый человек придет, проберет разумным строгим словом - и порядок...
Утром ко мне приходят Капралов, Балясов, Тулупов, Богатырь.
- Всю ночь сидели, но кое-что сделали, - улыбается Захар.
Они действительно многое сделали: выработали новую структуру отряда, составили план боевой учебы, наметили ближайшие операции.
- Словом, скоро брасовцы пойдут в бой, - замечает Богатырь.
Отряд как будто прочно становится на ноги.
Наконец-то явился Буровихин!
Он все такой же - ровный, собранный, спокойный. Только внешность его чуть изменилась: на нем новый полушубок, мерлушковая шапка и добротные, выше колен, бурки, отороченные желтой кожей.
- Подарок моего «друга», трубчевского коменданта, - улыбается он.
Входит Пашкович.
- Радиограммы, Александр! - радостно говорит он. - Целая папка.
Нет, невозможно быть спокойным, невозможно думать о чем-то другом, когда получаешь эти вести с Большой земли.
Пашкович протягивает первую радиограмму:
Вторая радиограмма:
Это ответ на сообщение о партизанской конференции в Неруссе. Значит, мы правильно решили. Значит, объединение действительно было необходимо...
Третья радиограмма требует усиления диверсий на дорогах.
- Надо немедленно же расширить группы подрывников в отрядах, - замечаю я.
- Мало взрывчатки, Александр, - жалуется Пашкович. - Правда, Рева затевает выплавку тола из снарядов. Он обещает изобрести мину, которую нельзя разрядить: обнаружив, ее можно только взорвать. Не знаю, что выйдет из этих благих пожеланий - тебе ведь известно, как способен увлекаться Павел.
Еще радиограмма:
Очевидно, танки, обнаруженные нами в Курской области, заинтересовали командование. Там несомненно что-то готовится.
- Мне кажется, надо послать в Поныри Крыксиных, - предлагает Пашкович. - Но кого в Бобруйск?
- Может быть, Мусю?
- Если она вернется из Севска...
«Свяжитесь с партизанскими отрядами в Хинельских лесах», - требует радиограмма.
О каких отрядах идет речь? Быть может, это Сень организовал новый серединобудский отряд? Или Гудзенко, который ушел от Евы Павлюк в Хинельские леса?..
- А теперь читай, - и по голосу Пашковича чувствую, что это особая, необычная, значительная радиограмма.
Нет, я, вероятно, не так понял... Перечитываю снова и снова... Большая земля пошлет самолет нам, маленькой группе людей? Пошлет сейчас, когда борьба развернулась на тысячи километров? Когда в бой введены миллионные армии?..
- Неужели это правда?
- Правда, Александр...
Помню, когда через полчаса я слушал Буровихина, перед глазами все время стояли слова последней радиограммы. Я вновь читал эти короткие строки, хотя уже давно знал их наизусть, и по-прежнему не верил себе...
Докладывает Буровихин, как всегда неторопливо, останавливаясь только на главном.
