- Отставить, Васька! - резко приказывает Шитов. - А ну, девушка, говори приметы своего Ванюшки.
- Высокий он, - волнуясь, скороговоркой говорит Таня. - Красивый. Волосы темные. Глаза тоже темные... Только не знаю, какого цвета... Рука у него ранена...
- Твой, - решительно перебивает Шитов.
- Так, значит, солгали в госпитале? - все еще боясь поверить, говорит Таня. - Значит, он с нами? Со всеми? А где же он теперь? - и девушка внимательно оглядывается по сторонам, словно у одного из этих костров она непременно увидит своего Ваню.
- Ну, этого тебе знать пока не положено, Татьяна, - твердо заявляет Шитов. - Достаточно на сегодня того, что твой Иван честный человек. Неужто мало?
- Много. Очень, - счастливо улыбается Таня. - Только...
- Ну досказывай до конца, Татьяна, - перебивает Захар.
- На чем я остановилась?.. Да, вылезли в Навле. Ходим по станции и думаем с девушками, как поскорее домой дойти. А тут этот офицер... Уж не знаю, как его теперь звать - товарищ или господин... Одним словом, он с нами заговорил: кто мы, куда, откуда. Мы рассказали, как было. «Только боимся, говорим, через лес идти: партизан в лесу много». Он прямо просиял: «Я вас провожу и сани достану». Подумали мы и решили - шут с ним. Он один, а нас трое. Да и возница в придачу. Если встретим партизан, сдадим с рук на руки. Не встретим - около Благовещенска убежим от него. К тому же от фашистов защита... Ну, отъехали маленько, а он за фляжку - и залпом. Свалился в розвальни и уснул. Так почти до самого Локтя доехали. Вдруг пальбу услыхали - и от греха в лес. Вот тут с товарищем Шитовым встретились. Дальше вы сами знаете...
Возвращаюсь в Пролетарское. Пашковича нет. Его, оказывается, привезли в Красную Слободу и тотчас же оперировали. В записке, присланной гонцом, доктор сообщает:
«Операция прошла нормально, но, как я следовало ожидать, обнаружен перитонит (воспаление брюшины). Надежды на благоприятный исход почти нет. Раненый просит перевезти его к вам в штаб, в Пролетарское. Мне кажется, этот переезд ничего не изменит в его состоянии и только морально облегчит последние минуты».
Успеют ли его довезти к нам?..
Отряды разошлись по своим базам, но все пять домов Пролетарского переполнены, словно пчелиные ульи. Партизаны чистят оружие, штопают одежду, чинят обувь, и лишь редко-редко можно увидеть бойца на улочке этого крохотного лесного поселка.
Мы с Богатырем и Бородавко сидим в доме Калинниковых.
- Надо бы в отряде разобрать локотскую операцию, Лаврентьич, - предлагаю я.
Бородавко молчит. Сегодня он мрачен, неразговорчив.
- Ты что, заболел, Лаврентьич?
- Нет, здоров.
- Тогда давай вместе проведем разбор операции в отряде. Ладно?
- Знаешь, Александр Николаевич, нехорошо получается, - чуть помолчав, говорит Бородавко и снова смолкает.
- Да в чем дело, наконец?
- Все в том же, о чем мы уже с тобой говорили... Человек я прямой, вилять не умею, да и незачем. Нескладно как-то. Гляди. Ты командир объединения и комиссар отряда. Значит, иной начальник и мой подчиненный. К тому же сейчас не гражданская война: масштабы другие, тактика иная. Опять же стар я... Ну, да мы уже толковали с тобой - повторять незачем... Помнишь, решили тогда подождать - не время было. Правильно, не время. Да признаться, и для меня самого новее было ясно до конца. Еще надежда жила: а вдруг все устроится, как ты говорил? Может - справлюсь?.. После того разговора я делал все, что мог. Всего себя наизнанку выворачивал. Еще раз себя проверял, свои силы взвешивал. И вот в Локте окончательно понял, нутром понял, что командование не по мне. Хотя, как будто, никакой особой промашки с моей стороны в бою не было. Верно, Александр Николаевич?
- Верно, Лаврентьич.
- Ну суди сам, - волнуясь, продолжает Бородавко. - На кой ляд нам такой командир, за которого операцию разрабатывают и в бою командуют? На кой? А ведь это сегодня. Что же будет завтра? Не слепой я - вижу: впереди такой разворот, что дух захватывает... Нет, уж лучше я займусь тем, в чем силу свою чувствую: хозяйствовать буду, народ организовывать. Здесь ведь тоже непочатый край работы. Да и не последнее это дело в наших условиях. Большое, нужное, почетное дело.
Лаврентьич нервно ходит по комнате и неожиданно круто останавливается передо мной.
- Ты, может быть, думаешь, что я от ответственности бегу, в кусты хоронюсь? Нет! Просто, как коммунист, считаю, что каждый человек должен быть на своем месте, и занимать ему чужое - нечестно, не по-партийному. Даже если это самое место никто от него не берет, и оно любо ему и желанно... Короче - ты должен взять на себя командование, Александр Николаевич. Тем более, что сейчас и время для этого подходящее. Не то, что тогда. Крепко стоим на ногах. Шутка ли - Суземка, Локоть!.. Ну, теперь твое слово.
Мы долго говорим втроем, говорим открыто, честно, ничего не утаивая друг от друга. Бородавко настаивает. Больше того, он считает, что командование отрядом должно перейти только ко мне, а не к кому-либо другому.
