Возвращаемся к Пашковичу. К нему подсел Богатырь и рассказывает, что в десятках сел уже созданы группы самообороны, всюду работают сельские Советы, суземские райком и райисполком прочно обосновались в своем районном центре.
- Рождается партизанский край, Николай... Да, последняя новость, товарищи, - вспоминает Захар. - Сегодня мне принесли свежую немецкую газету из Севска: фамилия Воскобойникова в траурной каемке, славословие покойнику, соболезнования и сетования по поводу того, что, дескать, потеряли бдительность и не уберегли этакое сокровище. Фашисты так печалятся, что, право ж, создается впечатление, что они скорбят о закадычном друге...
- Не знаю... Не думаю... Боюсь, просто дымовая завеса, - устало говорит Пашкович. - Мне надо быть на ногах. Как можно скорей на ногах. Кстати, Александр, поройся в моей сумке. Там лежит интересное письмо. Я взял его в планшетке убитого офицера в Локте. Успел только бегло просмотреть...
Вынимаю несколько страничек, исписанных мелким косым почерком.
- Читай вслух, Александр.
«Дорогая Helene!
Пишу тебе второе письмо. Первое написано очень наспех. Во Францию срочна уезжал Serge, предложил отвезти тебе посылку, и у меня было время только запаковать ее. Отправил беличью шубку, такую же муфточку, лаковые туфли, вязаный джемпер, шесть пар шелковых чулок и три очень миленьких dessous[1]. Перечисляю посланное только потому, что не доверяю Sergey: он хоть и граф Шувалов, а на руку нечист.
Извини: вещи надеванные. К сожалению, их хозяйка не знала, что они понадобятся тебе. Но ты можешь быть покойна: она ни при каких обстоятельствах не потребует их обратно.
Итак, вот уже месяц, как я на родине. Подумать только - не видел ее почти четверть века! Здесь все иное, чем в нашем Руане. Снег, белые березы, мохнатые ели, просторы солей, сельские погосты. Точь-в-точь, как в Марфино. Помнишь? Даже дом, в котором сейчас помещается наш dortoir[2], такой же, как в нашей усадьбе: «широкая лестница, белые колонны, портик нар ними...
Итак, я на родине. Но, кроме березок и снега, здесь все чуждое, враждебное мне.
По приезде сюда я познакомился с молодой сельской учительницей. Хорошенькая мордашка, стройная фигурка (не ревнуй, Helene: ее уже нет на свете). Она родом из соседней маленькой деревушки. Дочь простого мужика. Кончила филологический факультет Московского университета - тот самый, что кончил твой papa[3]. Вернулась в родное село и стала учительницей.
Представь: образованна, культурна, начитана. Защищала дипломную работу о поэмах Пушкина. Но говорили мы с ней на разных языках.
В конце концов выяснилось: она - партизанская связная. Нет, ты только подумай: девушка, окончившая филологический факультет московского университета, знающая наизусть сотни строф Пушкина, - партизанка! Оказывается, разговаривала со мной только потому, что хотела выведать то, чего ей знать не положено. (Кстати: все, что я послал тебе, принадлежало ей.)
