Наконец подписывается приказ: командиром отряда назначаюсь я, моим заместителем Бородавко, комиссаром - Захар Богатырь.
Лаврентьич тотчас же уезжает в Красную Слободу: надо перебазировать в Пролетарское нашу новорожденную артиллерию.
Через два дня в Пролетарское привозят Пашковича. Почти тотчас же вслед за ним приезжают Григорий Иванович и Муся: Кривенко встретил ее по дороге и доставил сюда.
Николай лежит на узкой кровати у окна. В ногах у него хмурый Рева. У раскаленной докрасна железной печи сидит Муся Гутарева. Она низко опустила голову и украдкой смотрит на Пашковича тревожными взволнованными глазами.
Неслышными шагами проходит через комнату Петровна, прикрывая рот концом своего головного платка - то ли у нее болят зубы, то ли неосторожным словом боится обеспокоить больного - и так же, как Муся, бросает на Николая встревоженно-ласковый взгляд.
Григорий Иванович, как обычно, не снимает своего длинного тулупа. Широко расставив ноги, он одной рукой крепко прижимает к колену меховую шапку-ушанку, другой неторопливо поглаживает бороду, выбирая из нее тонкие, как иголочки, льдинки-сосульки.
Потрескивают в печурке сухие еловые дрова. Монотонно, одна за другой, падают капли с подоконника: в комнате жарко, и на стекле тает граненый морозный узор.
Пашкович лежит на кровати, по горло прикрытый красным одеялом. Этот яркий красный цвет еще резче подчеркивает матовую бледность его щек. Как он осунулся за последние двое суток! Тонкие губы приобрели какой-то синеватый оттенок. Только глубоко запавшие глаза живут на исхудалом лице. Большие, яркие, горячие, они с такой жадностью смотрят вокруг. Иногда Пашкович улыбается, силясь показать нам, что ему хорошо, но улыбка превращается в мучительную гримасу: доктор предупредил нас - Николая должны мучить острые боли.
Сейчас ему легче. Однако доктор не склонен считать это началом выздоровления.
- Будь больной в нормальной городской больнице, - говорит он, - еще можно было бы надеяться на благоприятный исход. И то это было бы редким исключением. А здесь, в нашей лесной глуши, где нет даже стрептоцида...
Пашкович освобождает руку из-под одеяла, медленно, с громадным трудом, словно рука у него налита свинцом, опирается на косяк окна, чуть приподнимает голову и смотрит сквозь крохотную щелку в тающем ледяном узоре: там, за окном, слышатся веселые голоса.
- Проклятый мороз, всю жизнь от меня загораживает.
Голова его снова падает на подушку, и гримаса боли кривит губы.
- Тяжко, Николай? - невольно вырывается у Ревы.
- Да нет, сейчас уже хорошо. Только кажется, будто в ране сотни иголок колют... А ведь смерть где-то совсем рядом была. Разминулись мы с ней на этот раз. Ничего, друзья. Ничего, еще повоюем...
Николай снова лежит неподвижно. Он смотрит на потолок и тихо говорит:
- Знаешь, Александр, у меня все время перед глазами наш путь в Брянских лесах. Помнишь? Словно мы по тонким перекладинам шли. А все же дошли. Не оступились... Какие люди вокруг! Какие замечательные люди!..
- Это дают рост большевистские зерна, товарищ Пашкович, - говорит Кривенко. - Наша партия их в народ бросила.
Они набухали, давали свои первые ростки, тянулись к солнцу, а теперь буйно в рост пошли. Как озимь после теплого весеннего дождя. Пройдет маленько времени - и колоситься начнет. А там, гляди, и урожай собирать пора.
- Хороший ты человек, Григорий Иванович, - тихо откликается Пашкович. - С тобой легко и в горе, и в беде, - Николай убирает со лба растрепавшееся волосы.
Муся становится у изголовья кровати и молча причесывает гребешком светлые тонкие волосы Николая. Она очень изменилась за последние два дня. Глаза уже не сияют молодым задорным блеском. Обведенные синевой, они словно просматриваются к чему-то тяжелому и страшному, и на лбу над переносьем легла упрямая резкая морщинка.
- Александр, - говорит Пашкович. - Сегодня я, пожалуй, не смогу говорить с Мусей. Возьми это на себя.
Выхожу с Гутаревой в соседнюю комнату. Она рассказывает, что благополучно добралась до Севска, доложила коменданту, как мы условились, тот разгневался на полицейских и приказал немедленно арестовать их. Муся с Лидой быстро оформили все дела и ушли из Севска. Оставив Лиду у себя в Смилиже, Гутарева явилась сюда.
- У нас в севской квартире переполох, - продолжает докладывать Муся. - Пока я была в Игрицком, гестапо распорядилось арестовать Половцева. В комендатуре говорили (это Лида слышала), будто он американский агент. Половцев скрылся. Шперлинг нервничает. Ходит сам не свой...
Так вот, быть может, где разгадка недописанного Буровихиным слова... Однако, помню, и я тогда не поверил Мусе: во имя чего американской агентуре создавать эту нелепую «партию»? Прошло немногим меньше года, и в декабре в небольшом старинном городке Остроге судьба снова столкнула меня с Половцевым. Он явился туда на встречу со своим хозяином, резидентом американской разведки, сброшенным на парашюте в районе этого города. Только тогда мне стали ясны и причины смерти Евы Павлюк, и корни локотской «партии», и роль Шперлинга в этом деле... Но об этом будет рассказано позже.
